Страница 90 из 157
Из Питера он пригласил сразу двух форвардов – центра нападения Сергея Соловьёва и (на место левого инсайда) Николая Дементьева.
Судьба новобранцев сложилась в «Динамо» по-разному.
Сергей Соловьёв до начала пятидесятых годов был ведущим игроком основного состава команды – и в Англии сыграл во всех четырёх матчах.
Дементьева же в 1945-м перестало устраивать его положение.
Он и в Англии сыграл очень мало – заменил лишь однажды Боброва во втором тайме матча с «Глазго Рейнджерс». Дементьев и вообще в том сезоне мало играл, новый тренер Якушин стал всё чаще предпочитать ему Малявкина.
Тем не менее, отпускать из команды Дементьева «Динамо» не хотелось – и когда он написал заявление об уходе, его отправили служить в пограничные войска, откуда позже его вызволили влиятельные болельщики «Спартака». (Якушин потом жалел, что Николая не удержали.)
В «Спартаке» Дементьев играл почти до сорока лет – и незадолго до смерти Никита Павлович Симонян сказал мне, что Николай был для него любимым партнёром и наиболее полезным из спартаковских форвардов на всём веку…
Николай Дементьев был младшим братом Петра Дементьева. Пётр Дементьев – все называли его Пека – совершенно особая фигура в отечественном футболе, и единственный до сих пор футболист, ставший героем художественного произведения. Причём под собственными именем и фамилией.
Рассказ о нём Лев Кассиль и начинает фразой: «Пека Дементьев очень знаменит…». Есть в рассказе и персонаж, в котором угадывается Якушин (его и зовут, как звали все футболисты Якушина, – Михеем), высокий и с большим размером ноги.
У Боброва, который родом из Сестрорецка и воспитывался на образцах питерского футбола, я однажды поинтересовался: любимым ли игроком был у него в ранней юности Пека? Он ответил, что нет: эффектная игра Петра Дементьева казалась ему малоэффективной. Ему нравился Михаил Якушин, много забивавший, как и сам Бобров впоследствии.
Бобров оказался равнодушен к тому, что в тридцатые годы восхищало всех ценителей футбола – искусство обращения с мячом, техника, какая и бразильцам не снилась (это я слышал и от тех, кто видел уже бразильцев).
Отношение в московском «Динамо» к Всеволоду Боброву многое (если не всё) объясняет в эстетике того «Динамо», которым, сохраняя верность ЦДКА, впечатлён я был во второй половине сороковых – начале пятидесятых.
Для довоенного тренера «Динамо» Бориса Аркадьева Бобров стал любимейшим игроком с того момента, как пришёл Всеволод к нему в ЦДКА.
Он восхищался его мышечной, как говорил он без обиняков, гениальностью.
Я не рассказал ещё, как оказался в ЦДКА сам Аркадьев в конце сезона 1944-го.
Обыкновенная история с тренерами топ-клубов: приучив руководство к частоте побед в чемпионатах, они мгновенно теряют их расположение, когда ожидаемая победа задерживается.
«Меня и за второе место снимали с работы», – не раз слышали от Якушина.
Тренером «Динамо» он стал в 34 года, когда Аркадьева принесли в жертву за проигрыш в четвертьфинале Кубка (в тот предпоследний военный год чемпионат страны не разыгрывался) питерскому «Зениту», победившему затем и «Спартак», и ЦДКА, и взявшему Кубок.
В красной футболке ЦДКА Бобров возник на поле не с первых туров чемпионата 1845 года – Аркадьев приберегал своё новое оружие.
Вышел Всеволод на замену в матче с «Локомотивом» на поле стадиона «Сталинец» в Черкизово, который и близко не вмещал столько зрителей, сколько собирал динамовский стадион.
Но слух о дебюте с двумя забитыми голами сразу же распространился по Москве – и все теперь нетерпеливо ждали следующего выступления Боброва. Эти ожидания он более чем оправдал – забивал в первом своём сезоне больше всех.
Знаменитый тренер Николай Эпштейн, сделавший подмосковный Воскресенск одной из хоккейных столиц, играл в том черкизовском матче за «Локомотив» – как правый полузащитник против левого инсайда Боброва. Бобров оба гола забил, что называется, «из-под» него. Обожавший Боброва Эпштейн потом шутил, что теми двумя голами от Севы он и останется в футбольной истории.
При том, что Григорий Федотов был ещё в расцвете сил, именно Бобров стал самым популярным игроком своего первого сезона (хотя первенство сохранило за собой «Динамо» Якушина).
Редактировавший тогда журнал «Искусство кино» режиссёр Иван Пырьев, футболом не увлекавшийся, послал всё же сотрудника взять у новой звезды интервью в новогодний номер.
В Англии прибывший туда с «Динамо» Бобров забил шесть голов, но настаивал, что – семь.
Второй мяч, забитый им «Арсеналу», отскочил от металлической сетки ворот в поле – и Сергей Соловьёв тут же добил его до верного, а рефери в тумане гола Боброва не разглядел.
Динамовцы по возвращении в Москву уверяли, что не до такой уж степени нужен им был в турне Севка (как называли они Боброва). Он, по их общему мнению, выпадал из динамовского стиля. Мол, будь у них тогда в строю заболевший инсайд Малявкин, не говоря уж о правом крае Трофимове…
(Приехавший в Англию с травмой Трофимов сыграл одну лишь игру с «Арсеналом», и ту – не целиком.)
Я как-то спросил у Якушина: правда ли, что он называл Боброва «забивалой»? Великий тренер уточнил: «ДОбивалой».
Лучший на все времена, как Якушин для «Динамо», тренер московского «Торпедо» Виктор Маслов, поучая своих игроков, говорил: «На поле надо делать то, что умеешь, – и никогда не делать того, что не умеешь».
Эту сентенцию он подкреплял литературной параллелью: «Вот смотрите, Маяковский пишет “лесенкой”, Есенин – душевно, напевно, а Пушкин может и так, и так, – но это уже Гарринча!».
Когда сразу же после чемпионата мира 1958 года побывавших там специалистов спрашивали, что же представляет из себя Гарринча, они объясняли: «Ну это вроде нашего Трофимова…».
Так вот, Трофимов сказал о Боброве: «Севка – странный человек. Ему пас отдашь, а он тебе мяч назад – никогда. Всё сам…».
В общем, у «Динамо» с Бобровым – как у Андрея Синявского с властью – были эстетические расхождения.
Правда, у самого достойного из динамовских болельщиков – Дмитрия Дмитриевича Шостаковича – к Боброву были и претензии этического порядка.