Страница 22 из 157
Я не могла сказать, что мне было страшно. Я не видела, чтобы фанаты трогали девочек – особенно «цивильных», тех, кто сам не болел, не кричал, не лез в чужую драку. Если бы я столкнулась с группой болельщиц, это был бы уже другой разговор.
Еще я почему-то всё ждала обещанный «режим берсерка». Возможно, пересмотрела в детстве героического фэнтези, где Геракл в одиночку раскидывал воинский отряд. Горшок на Геракла, конечно, не тянул.
– А если нас догонят, будешь с ними пиздиться? – спросила я.
Горшок взглянул на меня удивлённо и даже хохотнул:
– Ты видела, их сколько? Я что, дебил?
Горшок оказался благоразумнее, чем выставлял себя на публике. Молодец, спору нет, – но я была разочарована. Столько разговоров о драках, столько дутых щёк – а всё оказалось пустой болтовнёй.
– Мне холодно, – сказала я.
Я не планировала гулять так долго, а бегать по дворам – тем более. Я думала, что после матча сяду в метро и поеду домой. Родители ждали меня к девяти, а было уже восемь.
Горшок стащил с себя «розу» и обмотал её вокруг моей шеи. Шарф пах сигаретами и кислым п
о
том.
– Лучше? – спросил Горшок.
Я кивнула, но больше из вежливости. Кроме шеи, у меня замёрзли руки, голые колени, и ноги промокли в осенних модных ботинках.
Горшок шмыгнул носом, глянул на часы, – и повёл меня куда-то дальше во дворы, на узкую кривую улочку со старыми пятиэтажными домами. У подъезда одного из них он быстро набрал код домофона, лампочка загорелась зелёным.
– Откуда ты знаешь код? – спросила я.
Горшок сделал вид, будто не слышал вопрос. Он двинулся вверх по лестнице и остановился на четвёртом этаже, у внушительной металлической двери.
– Если что – мы вместе учимся, ясно? – сказал он, не оборачиваясь, и нажал кнопку звонка.
За дверью прошелестели шаги, щёлкнул выключатель, зазвенели ключи, и нам открыла невысокая стройная женщина лет сорока, в домашнем халате на молнии и розовых тапочках. Она внимательно осмотрела Горшка – сверху вниз, задержавшись на руках и ногах, будто пересчитав части его тела, – и только потом перевела взгляд на меня. Затем посторонилась, впустив нас внутрь.
– Это Валентина Николаевна, моя мама. Это Лена, из параллельного класса.
Валентина Николаевна тут же оттаяла, помогла мне раздеться и показала шкаф, куда повесить куртку. Внутри висели два женских пальто и пуховик – видимо, Горшка, но я никогда не видела его тепло одетым. В любую погоду Горшок щеголял в бомбере.
В шкафу пахло средством от моли и пылью, запах был сухой и резкий, щекотал в носу. В квартире же стоял другой, более густой запах – старых книг, дерева и… киселя. Из кухни тянуло теплом: на плите булькала пятилитровая кастрюля, накрытая эмалированной крышкой, и было слышно, как в ней перекатывается жидкость. На подоконнике стояли банки с крупой и сахаром, а над столом висела лампа с жёлтым абажуром, под которой всё казалось чуть темнее и теснее, чем было на самом деле.
– Ромочка, кисель будешь? – спросила Валентина Николаевна у Горшка. – Твой любимый.
Горшок мотнул головой, чуть покраснев.
– Есть ещё котлеты, могу разогреть.
– Нет, мам, я не хочу.
– Ну или чаю? Давайте я вам заварю? У меня есть варенье вишнёвое, помнишь, я летом крутила. Ещё есть эклеры, они не очень вкусные, я обычно беру в другом месте, но…
– Мам, нет. Я сам всё сделаю, – ответил Горшок, и Валентина Николаевна смиренно ушла.
Впрочем, недалеко.
– Как матч? – подала она голос уже из коридора.
– Наши выиграли, – соврал Горшок.
Он вымыл чайник, покопался за стеклянными дверцами буфета, вытащил две жестяные банки, обе с надписью «крупа». В одной был чай обычный, в другой – зелёный.
– Какой хочешь? – спросил он.
Я выбрала чёрный. Горшок взял большую кружку с названием популярной марки кофе, налил чай в неё, придвинул сахарницу.
– Эклер? – предложил он, кивнув на холодильник; я отказалась.
Судя по обстановке, кроме Горшка и его матери, в квартире больше не жил никто. Вещей было немного, и все они казались давно занявшими свои места, как будто лишние люди здесь просто не предусматривались. Горшок занимал меньшую комнату: за шкафом пряталась полутораспальная кровать, одеяло на ней было смято. В углу комнаты лежали гантели. За ними скрывались носки, свёрнутые чёрными синтетическими плюшками. На столе – компьютер; монитор был выключен, но системный блок гудел и источал тепло. На клавиатуре лежали в беспорядке учебники: физика, математический анализ, вступительные билеты и решения задач из них. «Школа 1840» было написано на тетрадке. Физико-математическая, как оказалось потом.
Под каким-то предлогом Валентина Николаевна позвала нас к себе в комнату – что-то передвинуть, телевизор не работал, – сказала она на ходу, уже открывая дверь. Комната была заметно больше и выглядела аккуратнее. У стены стояла кровать с покрывалом, натянутым ровно, без складок. На спинке стула – аккуратно перекинутая блузка. Пока Горшок возился с проводами у телевизора – экран шипел, показывая рябь, – Валентина Николаевна подвела меня к тумбочке у окна. На ней стояли награды, расставленные тщательно и симметрично, как экспонаты: медали на лентах, грамоты в тонких пластиковых рамках, небольшой кубок.
– Он идёт на золотую медаль, – с гордостью сказала Валентина Николаевна. – А это за настольный теннис, чемпионат, – пояснила она про кубок. – У них в школе секция.
Чуть дальше, в чёрной рамке стояло фото: молодая Валентина Николаевна с короткой стрижкой, рядом с ней похожий на Горшка мужчина с младенцем на руках. Узкое лицо с упрямо выставленной челюстью, светлые глаза, цепкий взгляд.
– А это его папа, царствие ему небесное. Очень любил футбол. Умер, когда Ромочке было четыре.
Она помолчала.
– Он хорошо себя ведёт с друзьями? – спросила она у меня уже тише, чтобы Горшок не слышал.
Я кивнула, и Валентине Николаевне заметно полегчало: плечи её чуть опустились.
– Ну хорошо, это хорошо. Вы точно не хотите вишнёвого варенья, Лена?
…Через два года мы закончим школу – я свою, Горшок свою. Он отрастит волосы, вставит передние зубы, поступит на мехмат. Окончив МГУ, он переедет в Швецию: ему там предложат работу. Валентина Николаевна уедет с ним, перед этим продав квартиру на узкой кривой улочке где-то между «Динамо» и «Савёловской».