Страница 14 из 157
Солнце стало мягче, и на моторке отправились на отмель, где искупались, испачкавшись в иле, и принялись босиком играть в футбол. Боря, у которого гудела голова, вызвался встать в воротах – их обозначали кривые ветки – в одной команде с Петром Андреичем, гонявшим мяч ловко и лихо, так, словно ему плевать на выпитое и жару. Варя крупно белела полуголым телом между других веток, а Маша с Мишей нападали… Иван Андреич был судьёй – сидел в мутной водице, и тихо охал, когда его покусывали рыбёшки. Маша рвалась к воротам, с хохотом боролась с отцом… Боря отбил мяч, улетевший в кусты, откуда немедленно вспорхнули чайки. Они закружили и закричали. Подбежав, он увидел смуглые пятнистые яйца, некоторые были расколоты; рядом пищали серенькие птенцы. Кажется, разбил их всё-таки не мяч, который Боря погнал обратно – и на бегу послал в сторону Петра Андреича…
Боря добежал до своих веток и встал, переводя дыхание, наблюдая бешеную борьбу со скрипом сырого песка под ногами. Мячом завладела Маша, косо вдарила, и он вдруг легко и вольно пролетел у вратаря между ног.
– Ты чё творишь? – Пётр Андреич повернулся к нему перекошенным лицом.
Дикий гомон чаек низко гремел в небе, как вопль болельщиков. Маша согнулась от смеха, держась за живот.
Вернулись на берег – и всё повторилось: водочное сидение у костра, жарка рыб, пойманных на красно-белый воблер по пути обратно, разговоры о том, как здесь коварен даже там, где мелко, любой водоворот.
– Я – счастливый человек! – звенел тост Петра Андреича. – У меня есть любимые люди и любимая река.
– Выпьем за любовь… – строчкой шлягера смутно подхватил Иван Андреич и перешёл на длинное мычание.
Теперь и Боря хотел замычать на мотив песенки. В отсвете костра этот старик казался во всём элегантным – седая щётка усов, сверканье круглых очков с треснутым стёклышком, расстёгнутая на все пуговицы мятая рубаха навыпуск. Он был похож на белого полковника, доживающего век на чужбине. И то, что он быстро напивался до бессвязности речи, тоже ему удивительно шло.
Боря встал из-за стола вместе со стариком, и когда тот, шатаясь, пошёл в «Лесные дали», пошёл тоже, к своей палатке.
– Спать уже? – раздался бодрый голосок Петра Андреича.
– Зай! Ты куда? – бросила Маша.
Но он был так пьяно чужд им, что не смог ответить.
Когда он улёгся, перед глазами побежали кругами мутные от песка волны, те, что видел за бортом лодки. И тут же с реки в палатку донёсся тревожный всплеск, к горлу прихлынула тошнота. Он успел вжикнуть застёжкой и немного переместиться по лесу – думая о змеях, но тошнота была сильнее страха, – его вывернуло, и выворачивало ещё несколько раз. Трезвея, он спустился к реке, прополоскал рот, с трудом поднялся обратно, лёг: звенели комары, которых напустил в палатку.
Назавтра после рыбалки Пётр Андреич сказал, что вечером у него футбол, он собирается на хутор смотреть телевизор.
– «Динамо»? – спросил Боря.
Пётр Андреич, не ответив, ибо и так понятно, стал рассказывать, что относится к игре суеверно. Если смотрит матч и болеет правильно, может повлиять на исход. Когда почему-либо пропускал – команда всегда проигрывала.
– А с кем играют?
– С ЦСКА.
– Боря за них! – засмеялась Маша.
Он почувствовал, что краснеет под добродушным, но пристальным взглядом болельщика, который приподнял белёсую бровку. Действительно, ничего не смысливший в футболе Боря как-то сказал Маше, что если и болеть за кого, то за коней – эти животные эстетичнее других. Но футбольные шоу волновали его не более, чем передача «В мире животных». Люди носятся за нолём, бьются за ноль, сходят с ума по нолю – чем не метафора пустоты?
Маша рассказывала, что болеет папа с детства, истово, и семья вынуждена считаться с его болезнью: после поражения лучше его не трогать – он сворачивается в позе эмбриона и может так пролежать час…
Боря выдавил улыбку:
– Почему? Я тоже за «Динамо»!
Он имел в виду, что ему неважно, за кого, и он готов поддержать то боление, которое нравится их семье, – но Пётр Андреич уже просиял:
– Хочешь – со мной? Начало в семнадцать, – и он остро глянул на свои непромокаемые квадратные часы.
– О, для Воти это особое доверие, – подала хрипловатый голос Варя.
Дочери называли отца «Вотя» за его милый животик.
Боря подумал, что хутор – это хорошо. Посидеть на диване, неспешно попивая молотый кофе и глядя в плазменный экран, да просто скользить в тапках по дому, где нет змей, а есть гладкий пол.
– Не загуляй там! – игриво сказала Маша на прощание.
Они отправились вдвоём.
В речном пути молчали. Только один раз, обернувшись, Пётр Андреич крикнул сквозь ветер и треск:
– Ну как, нравится на Дону?
У него розовел и лупился нос.
Этот улыбчивый окрик не предполагал ничего, кроме подтверждения энергичным лицемерным кивком.
Ближе к берегу мобильник стал брать, и их встретил прежний киргиз на «Ниве», заботливо повторявший, что пиво уже закуплено.
При входе в дом Пётр Андреич обронил как бы между прочим:
– Тюки не будет, жалко.
– Кого?
– Тюкавина.
Боря осторожно уточнил:
– Почему?
– Он же кресты порвал.
Прозвучало загадочно, но тут же Боря сообразил: это кто-то из команды, за которую он тоже болеет.
– Вся надежда на Леща, – Пётр Андреич хихикнул чему-то своему.
– К пиву? – отозвался Боря.
– Лещука!
– А-а-а… – Не ведая, что это за гибрид леща и щуки, Боря подошёл к включённому телевизору, в котором уже бегали и шумели, и кто-то забивал кому-то, – и догадался: показывают лучшие моменты из прошлого.
Киргиз остался за порогом дома.
До матча хватало ещё времени, Боря сказал, что примет пока душ.
Наконец-то он сел на унитаз – на берегу надо было пробираться с лопатой в гущу леса, бр-р-р, такого не хотелось, а сейчас внутри него сладостно сдвигались какие-то заслонки, и он облегчался медленно и обстоятельно. Достал телефон, нашёл Wi-Fi, стал отвечать на сообщения и листать новости, вспомнил что-то – и вбил в поисковик. Мимо! Он проспорил Мише, но ошибался и тот. «Глазами клоуна» написал не Гюнтер Грасс, а другой немец – Генрих Бёлль. Та-а-ак, а что же написал Набоков? Боря вбил «Набоков клоун», искал, искал, и обнаружил, что имел в виду «Смотри на арлекинов!».