Хлеб ангелов

здесь – это “героиня”, герой женского пола, а не “героин”, и моя героиня опьяняет себя только любовью, которая дороже славы и богатства. Я настояла на своем, текст остался прежним, и в Америке

почти не звучала на радио.

В июне мы полетели в Чикаго – сыграть последний концерт перед передышкой, в “Арагон боллрум” на пару с группой

Sonic’s Rendezvous Band

. Я страшно радовалась возможности сыграть всем вместе, но, пока мы спали, наш грузовик “райдер”, стоявший перед гостиницей, угнали. Пропало все, вся аппаратура. “Стратокастер” 1962 года и винтажные усилители Ленни, ящик с инструментами Тодди, превосходный “лес пол” Ивана. Меня удручал тот факт, что это случилось именно в Чикаго, городе, где я родилась. Я мысленно составила перечень всего, что лежало в моем металлическом чемодане. Безрукавка и рваная футболка Фреда, мой пиджак с обложки

“Horses”

, с маленькой золотой лошадкой на лацкане. Изодранный лоскуток алого шелка, которым я завязывала себе глаза – его мне принес Тодди. Крест Роберта, неопубликованные стихи, книга “Джанки” в мягкой обложке с автографом – старая, еще в издании “Эйс”. Потрепанный экземпляр “Озарений”. Я расценила это как бесспорное знамение. Я всегда была немного суеверной и никогда не расставалась с этими вещами. А теперь все, что согревало мне сердце на гастролях, утрачено. Все, кроме одного предмета. За несколько недель до поездки в Чикаго я решила дать своему первому “дуо-сонику” отдохнуть. Я любила эту гитару так же горячо, как Фред – свой “рикенбакер”. Теперь они вместе, на пенсии, покоятся в усыпальнице под моей кроватью.

“Палладиум”. Нью-Йорк, 1979 г.

Мы все разъехались кто куда, решили, что попозже придумаем, как восполнить украденную аппаратуру. Тодд и Тара обвенчались в католической миссии в Сан-Антонио, Ленни был у Тодда шафером. Путешествуя с Фредом по Европе, я осознала: одна из величайших наград за гастроли – настоящая любовь, которую нашли в странствиях и я, и Тодд.

Нелегко было смириться с утратой чемодана, моей рабочей одежды – заношенной и невосполнимой. Мне стало безразлично, что носить, я ходила в старых комбинезонах и футболках, которые публика швыряла нам на сцену. А еще меня обескуражила потеря “дуо-соника” с прибамбасами, которым я обзавелась, отправив первую гитару на заслуженный отдых. Мы с Энди потратили несколько недель: все спланировали, все купили. Металлическую накладку для гитары, звукосниматели “Дейнэлектро”, тремоло “Бигсби” и редкостный предусилитель, его мне установил один эксцентричный гений в окрестностях Чикаго. Это была самая громкая гитара на сцене. Зверь-гитара. Казалось, эти потери – знак, что мой путь пройден до логического конца. Я ведь за несколько месяцев не нарисовала ни одной картинки, не написала ровно ничего, даже дневник в дорогу не брала. Я сидела и слушала

“Andmoreagain”

“Иещесильнейопять” Артура Ли:

“And I’m wrapped in my armor… but my things are material. And I’m lost in confusions… because my things are material”

(“И я затянут в броню… но мои вещи материальны… И я теряюсь, я в смятении… потому что мои вещи материальны…”).

Где бы я ни была, я вырывалась наездами в Детройт, и каждое расставание оказывалось все мучительнее. Концерт за концертом, город за городом, интервью за интервью – и все абсурдные, нескончаемый чес по радиостанциям. Я тепло относилась к своему городу, к своим музыкантам и техникам. Но со временем, если не проявить благоразумие, превращаешься в кого-то, в ком сама себя не узнаешь. Я развернула во всю ширь ковер своего жизненного пути. Проанализировала, где протоптала себе путь и что растоптала. Поразмыслила о точках, где я спотыкалась, где обходилась с другими немилосердно, придирчиво, пренебрежительно. О том, чего по глупости желала, и о том, что презрительно отшвырнула. К чему пришла и куда мне предназначено идти. Пора призвать себя к ответу, надеясь, что я сама стану для себя самым суровым судьей и присяжными.

С начала до конца европейского турне я чувствовала себя беззащитной перед бешеной волной обожания, перед подростками, которые громко требовали внимания и выпрашивали пряди моих волос. Парни предлагали своих девушек. Девушки сбрасывали кофты. Телохранителей у меня, как всегда, не было, и в Каннах, Болонье и Флоренции я передвигалась по улицам бегом, а фанаты и папарацци наступали мне на пятки. Казалось, они готовы меня сожрать, словно юнцы на пляже в фильме “Внезапно, прошлым летом”. К нашему каравану присоединился поэт Грегори Корсо. В Болонье мы пошли в ателье, и я охотно исполнила его мечту о белом льняном костюме. Позднее, когда он, весь в белом, декламируя Шелли, заказал эспрессо в уличном кафе, мне вспомнилось, как в “Челси” он читал мои стихи и клевал носом, и сигаретный пепел сыпался на его брюки. Когда мы ехали из Болоньи во Флоренцию, несколько женщин перекрыли шоссе перед нашим автобусом, выкрикивая мое имя. Грегори и я вышли. Некоторые женщины поцеловали подол моего черного платья. Я пришла в ужас. Они, заламывая руки, что-то кричали мне по-итальянски. “Чего они хотят?” – спросила я в отчаянии. Грегори, свободно владевший итальянским, перевел: “Они хотят, чтобы ты освободила их мужей. Их мужья – политзаключенные, все до одного. Они верят, что это в твоей власти”.

Я почувствовала себя самозванкой. В тот момент я ничего не знала о невзгодах этих женщин, не понимала, как найти выход. Мне предстояло еще очень много узнать о нашем мире и своем месте в нем. Грегори записал, как зовут их мужей, предложил мне зачитать эти имена на пресс-конференции, которая уже была у меня запланирована. Я согласилась, но меня преследовало чувство, что тут я совершенно бесполезна. Я всего лишь лидер рок-группы, никакой политической властью не обладаю – а если и обладаю, то ее не сознаю. Я влезла в автобус, вернулась на свое место, подавленная. Во мне что-то бесповоротно изменилось.

Наше последнее выступление состоялось на футбольном стадионе во Флоренции 17 сентября 1979 года, перед восемьюдесятью тысячами человек. В кулисах находился Грегори Корсо, один из величайших ныне живущих поэтов. Тодд хотел поднять огромный американский флаг, оставшийся у него со службы на флоте. Поднять не в качестве политической декларации, а в знак уважения к рок-н-роллу – к тому, что Америка подарила мировой культуре. Тодд сказал: “Меня предупредили о возможных проблемах, но я хочу поднять его в последний раз”. Я кивнула, и он крикнул техникам: “Добро, давайте, давайте его поднимем, поднимем адский шум”. В итоге именно это мы и сделали, впихнули в два часа целое лето в аду.