Страница 21 из 76
Глава 5
Сообщаем об организации в 18 километрах от Риги в местечке Саласпилс концлагеря для малолетних и несовершеннолетних детей, где их подвергают насильственному забору крови для немецких госпиталей, подвешивая детей за ноги, а после забора ещё живых сбрасывают в трупные ямы, а также проводя медицинские эксперименты со смертельным исходом.
Всего с октября 1941 года до января 1943 в лагере замучено и убито более пятисот детей всех возрастов[2].
Из сводки штаба партизанского движения Генштабу. 19 января 1943 года
Шторм-2
Первый снаряд ушёл в сторону Ленинграда ровно в семь часов, и тяжёлая пушка мягко качнулась на гидроцилиндрах, расчёт открыл затвор, и пустая гильза с грохотом и дымком от сгоревшего пороха, покатилась по настилу, пока командир батареи дальнобойных пушек майор Эрих Крамер смотрел на секундную стрелку часов в ожидании выстрела второго орудия.
— Фельфебель, после третьего залпа запросите у наблюдателей уточнение, а ветер проверяют после каждого выстрела, потому что за утро он уже дважды менялся и расходовать боезапас впустую я не собираюсь, — приказал он телефонисту, отступая в сторону, чтобы не мешать подносчикам.
До Ленинграда было далеко, и город давно превратился для людей батареи в набор цифр: дальность, азимут, поправка и расход снарядов. При ясной погоде на горизонте иногда удавалось различить грязноватую полосу дыма, но сегодня низкая облачность закрывала всё, поэтому артиллеристы спокойно стреляли по цели, которую большинство из них никогда не видело собственными глазами.
Позицию оборудовали ещё осенью, четыре тяжёлых орудия разнесли достаточно далеко друг от друга, между площадками проложили ходы сообщения, погреба углубили и усилили брёвнами, сами площадки окружили мощными брустверами, командный пункт вынесли в сторону, а для расчётов приготовили перекрытые щели и несколько землянок. Русские район батареи давно знали и регулярно пытались его накрыть, однако даже удачный налёт редко давал больше нескольких убитых, оборванной связи и разбитых машин, потому что для уничтожения тяжёлой пушки требовалось либо прямое попадание, либо очень близкий разрыв, а пока противник добивался нужной точности, люди уходили в укрытия и уцелевшие орудия продолжали стрелять.
Именно поэтому одинокий бомбардировщик, появившийся между облаками почти точно над позицией, сначала вызвал у Крамера не страх, а привычную досаду, на бессмысленную суету. Зенитчики открыли огонь, однако бомбардировщик не маневрировал и продолжал идти тем же курсом, словно батареи под ним вообще не существовало.
— Расчётам уйти в укрытия, орудия оставить и не изображать из себя героев! — крикнул Крамер, увидев, как командир второго расчёта всё ещё задерживается у затвора.
Люди побежали к траншеям, а через несколько секунд от самолёта отделилась одна тёмная точка, настолько одинокая, что капитан Шмидт уже у входа в перекрытый ход даже обернулся.
— Они действительно решили уничтожить всю батарею одной бомбой?
— Когда упадёт, можете спросить у русских, на что они рассчитывали, — ответил Крамер, торопя его вниз.
Бомбу больше никто не видел, а почти в середине позиции раздался странно негромкий хлопок, совершенно не похожий на разрыв тяжёлого боеприпаса: вверх не поднялся столб земли, снег не взлетел огромным фонтаном, зато над площадкой начало быстро расползаться сероватое облако, почти не уходившее по ветру.
Крамер успел подумать, что бомба не сработала, прежде чем облако вспыхнуло.
На советском наблюдательном пункте сначала увидели вспышку, а уже потом пришёл звук, заставивший дрогнуть стёкла в закрытой раме. Подполковник Баранов оторвался от стереотрубы только после того, как огненный шар исчез, а над немецкой позицией поднялась смесь дыма, снега и мелкого мусора.
— Время отметьте и наблюдателей не торопите, потому что сейчас нам важнее результат, чем первые впечатления, — произнёс он, снова прильнув к окулярам.
До налёта немецкая батарея стреляла примерно раз в две-три минуты, однако прошло сначала пять минут, затем десять, а очередного выстрела всё не было. Телефонист несколько раз связывался с передовыми постами и наконец сообщил, что движения возле орудий не наблюдают, хотя сами пушки с расстояния выглядят почти целыми.
Полковник Нестеров, присланный наблюдателем от штаба дальней авиации специально для контроля первого боевого применения нового изделия, стоял рядом и явно выглядел значительно спокойнее артиллеристов.
— Штурман передал отклонение меньше сотни метров, поэтому вся батарея попала внутрь основной зоны поражения, а если боеприпас отработал штатно, стрелять там сейчас просто некому и не из чего.
Баранов посмотрел на него, но спорить не стал, потому что через несколько минут далеко севернее вспыхнула вторая цель, затем третья, и каждая из батарей после одного удара прекращала огонь.
Аэрофотоснимки места первого удара доставили спустя полтора часа, и поначалу результат выглядел почти разочаровывающе: четыре тяжёлых орудия по-прежнему стояли, уставив стволы в небо, воронки отсутствовали, часть землянок сохранилась, а возле одного края позиции даже оставались стоять несколько машин. Лишь присмотревшись, Баранов понял, чего на фотографиях не было вообще: никто не двигался возле пушек, не растаскивал повреждённый транспорт, не восстанавливал связь и не появлялся из уцелевших укрытий.
— Железо почти осталось на месте, поэтому при желании эти орудия ещё можно вернуть в строй, — задумчиво произнёс он, передавая снимок Нестерову.
— Можно, если сначала привезти новые расчёты, связистов и прицельные приборы, потому что открытая оптика в такой зоне не выживает, — ответил полковник, разглядывая соседний кадр. — Смысл как раз в этом: нам не обязательно превращать каждую пушку в груду металла, если после удара батарея перестаёт существовать как подразделение.
Баранов ещё некоторое время рассматривал три отмеченные на карте позиции, а когда телефонист сообщил, что третья батарея тоже приведена к молчанию, спросил, сколько таких изделий осталось на фронте.
— После расхода трёх, готов двадцать один «Шторм-2», следующая партия уже приходит, но до завершения проверки я её в расчёт не беру.
Карандаш Баранова медленно двинулся по карте южнее Синявинских высот.
— Тогда батареи становятся далеко не самой интересной целью.