Страница 107 из 121
Глава 24
* * *
Первые три дня мне казалось, что я приехала в Россию на машине времени. В повседневной жизни ничего не изменилось, как будто бы ковид существовал только в новостных заголовках. Это не чудовище, отгрызающее головы у прохожих на улице. Это не слизь, капающая с потолка в ресторане. Если ковида не видно, может быть, его и нет, а значит, может быть, и нас это не коснется? Пока я была в Берлине, меня это в Москве привлекало, а когда я оказалась здесь, это стало меня пугать.
Ограничения остались только на бумаге. Цифры заболевших ни о чем не говорили – просто символы, не сообщающие ничего, что можно было бы себе представить. Три самолета, один подъезд жилого дома, целый квартал. У цифр нет имени, фамилии и родственников. Все как будто бы привыкли к ковиду как к еще одной назойливой трудности, которую можно обхитрить или обойти, как какой-нибудь нелепый закон. Да, ковид опасен и коснулся чьих-то друзей и близких, но это не повод останавливать жизнь. Ничего не повод останавливать жизнь.
Когда я впервые за полтора года очутилась в вагоне метро, мне казалось, что каждый пассажир насквозь болен ковидом, что им всем место в отделении реанимации. Даже в масках они кашляли откуда-то из глубины бронхов, хлюпали носом и чихали, не прикрывая рот рукой. Конечно, с ними все, наверное, было в порядке.
Чего нельзя было сказать обо мне.
* * *
Как только я закончила первый курс, я решила, что в Москве мне делать нечего и что я поеду в Петербург на все лето. Я влюбилась в очередного персонажа из круга дальних питерских знакомых и планировала потратить лето не на яркий и короткий роман, а на работу в кофейне и полевое исследование себя.
Влюбленность подсвечивает лучшее и обнажает худшее. Гормоны, радость, взрыв, весь мир освещается огромным прожектором. Под ним я каждый раз стояла без кожи перед своими персонажами, хватаясь за любую возможность что-то почувствовать.
Я объявила маме о своем переезде, но она даже не постаралась сдержать улыбку.
«И что ты собираешься там делать?»
«Работать в кафе».
«В Москве тесно, да?»
«Мне просто хочется чего-то нового», – ответила я, как будто уже стесняясь своего плана.
«Это у
вас
семейное, – сказала она. – И нет, ты остаешься».
* * *
С тех пор я приезжала туда только к друзьям – у них всегда находились для меня раскладушка или диван. В этот раз моя московская подруга Полина и я решили, что будем сами по себе, и сняли номер в гостинице.
Как только самолет коснулся посадочной полосы в Пулково, я получила сообщение от Миши.
«Сегодня ночью прошел первый ливень. С приездом».
Мы договорились о встрече через несколько часов.
«Давай пойдем друг другу навстречу по Маяковского, но не сверяясь с телефонами. Как в детстве».
Перед выходом я постаралась убедить себя, что это не свидание. Сердце ухало при ходьбе и стало не отдельным органом, а жидкостью, расплескивающейся по телу с каждым шагом.
Это просто встреча двух людей, которые просто успели сблизиться.
Помнишь, бабушка говорила, что другим врать нехорошо, а себе еще хуже?
Издалека я заметила его первой – высокий, в грубых ботинках, взъерошенные волосы, – и махнула ему рукой. Он ускорил шаг. Мы беззвучно поздоровались, сдержанно обнялись, а потом каждый из нас сжал друг друга крепче.
Мы ходили по городу и не могли наговориться. Об общих знакомых – где они теперь, может быть, кто-то тут еще остался; о Берлине, где я не находила себе места; о Петербурге, где Миша, наоборот, свое место обрел; о том, что происходит с местами, где мы выросли, – он был из небольшого северного города, где выпускники школ не задерживались дольше одного лета перед тем, как поступить в миллионник. О зиме, бесконечной, как лента транспортера, и о том, как Берлин и Петербург, наверное, похожи тем, что никто никуда не спешит. И о том, как случайно мы снова пересеклись, хотя с момента нашей последней встречи больше не общались.
«Когда мы лайкнули друг друга, я вспомнил тебя и почти поверил в тиндер, хотя собирался его удалить. Как так получилось, что у тебя локация была в Петербурге?»
«Если честно, – ответила я, уставившись на слякоть, – я просто зашла полюбоваться».
Миша рассмеялся: «О, это то неловкое чувство, что ты один из парней в Кунсткамере».
«В тиндере мы все в Кунсткамере».
«Или в онлайн-каталоге с иллюзией того, что выбор бесконечен».
От Маяковской мы добрались до Новой Голландии по узким тротуарам, вязким от черной слякоти. Грязь, как неостывший битум, липла к ботинкам. Прохожие бесстрашно шагали по тротуарам, я же осторожно следовала вдоль них по проезжей части.
Полина написала мне: «Уважаемые гости города! Нам через час в оперу надо, вы помните?»
«Черт, я совсем забыла, что Полина купила нам билеты на „Электру“ сегодня».
Миша обнял меня и шепнул: «Если будут силы после, давай встретимся».
* * *
Первые полчаса я молилась о том, чтобы выпить чашку кофе в перерыве. На Электре были красные спортивные штаны с лампасами. Волнение и недосып топили меня в бархатном сиденье партера Мариинского театра.
Полина сжала мою руку. «А скоро антракт?» – губами проартикулировала я.
«Скоро», – прошептала Полина.
В аннотации к постановке стояло:
Спектакль идет без антракта.
* * *
Мы гуляли по Петербургу зигзагами, от перекрестка к другой улице, от бара к бару. Робко касались друг друга пальцами, сохраняя безопасную дистанцию. В очередной раз замерзнув, мы сели в пустом месте, где кроме нас, человека за баром и огромного диско-шара никого не было. Миша махнул бармену, и тот принес два бокала с French 75
—
брют, джин, лимон.
Все происходящее казалось мне нереальным – я не помнила, когда в последний раз ходила на свидание, и тем более с мужчиной, говорившем на русском языке. Чем дольше длилось мое одиночество, тем сложнее давались простые романтические вещи. Как-то раз молодой человек спросил, нет ли у меня Аспергера, раз я не смотрю ему в глаза. И пусть Берлин, как писал Ходасевич, – мачеха городов русских, у меня не складывались отношения с мужчинами-эмигрантами из России. Дружить на русском у меня получалось, а любить – нет.
Мы вышли из бара на пустую улицу. Светофоры мигали желтым, вокруг не было ни людей, ни машин. Неожиданно Миша поцеловал меня и сказал: «Пойдем ко мне?»
Я покачала головой. «Только давай не пойдем, а поедем. Я весь день в новой обуви, еще несколько метров могут оказаться для меня последними».