Страница 69 из 112
Галина Калинкина. Запах памяти
Так что – виден насквозь
вход в бессмертие врозь,
вызывающий грусть.
И. Б.
1. Запах памяти
“Моло-о-окау… моло-о-окау… моло-о-окау… ” – гулко разносилось по всей Подгорной улице. Мы спрашивали друг у друга: “Моло-о-окау?..” “Моло-о-окау…” – отвечали мы. До сих пор не понять, почему таким странным словом молошница зазывала своих покупателей. Тяжеловесный грохот тележки с переполненными бидонами и зычный голос всякий раз будили Козевну, когда утро было в разгаре. Бабушку Лину чинный призыв и металлический грохот заставали за работой в саду.
Удивительное дело, в нашем бревенчатом доме бабушкина угловая светёлка, в два окна, с утра до ночи заливалась солнцем и оставляла впечатление чего-то поразительно лучистого, янтарного, чудесного, что объяснить невозможно. Козевна-Коза-Козочка росла среди вещей и предметов чудо-светёлки, её завсегдатаев: комода с витыми медными ручками, пирамиды подушек под невесомой накидкой – “свадебной фатой”, среди суровых ликов староверских икон.
Сначала высокий комод, ключ от которого для порядка убирался за притолоку, обгонял Козевну в росте, и той приходилось смотреть на него снизу вверх, потом они сравнялись, и лишь много позже Козевна всё же обогнала комод. Был привычным и не удивлял огромный иконостас, перед которым вечерами зажигали лампадку. Он жил сам по себе особой своей не мирской жизнью; домочадцы испытывали к нему невольное уважение, глядя в умные глаза Николая Угодника и страдающий лик Богородицы.
Лампадка чадила и пахла старым маслом; чад смешивался с запахом настоящих восковых свечей, которые дед Вавилыч приносил с воскресной службы вместе с просфорами. Иной раз на воскресную или праздничную службу брали и Козевну. Скорбященская церковь, уютная – не развернуться в праздник, не могла похвастать богатым приходом, зато при ней было старинное кладбище, густо заселённое нашими предками с Подгорной. Кладбище и церкву окружали бор и берёзовая роща, загородное пространство торжества воли и свободы.
Одиночеством и печалью пахли индийские слоники, якобы приносившие удачу, стоявшие на полочке дивана с валиками. Их насчитывалось семь разных размеров. Слоники смотрелись в диванное зеркало. После “в живых” не осталось ни одного. Козевна с сёстрами и братом, глупые, рисовали ими классики и крестики-нолики.
В прохладные дни дом грела огромная побелённая печь, разговаривающая на своём, непонятном языке. В ветреную погоду взрослые плотнее задвигали вьюшки, а мы, сидя на крошечных скамеечках возле открытой дверцы и глядя на белёсо-синие язычки пламени, мечтали о приключениях. Втягивая носами горьковатый дымок, струившийся от лучинок, наструганных сапожным ножом, придумывали истории и путешествовали вместе с Гюго, Сабатини, Дефо.
Удивительно пахли домашние Псалтырь и Евангелие: старинными временами, чьей-то далёкой жизнью, чужими слезами. Святые книги в твёрдых потрёпанных футлярах со сломанными резными застёжками, с замусоленными углами внизу страниц, сохранили пятна восковых свеч, при которых их, видимо, читали прежде неизвестные нам “Сергей и Иванъ”, оставившие о том запись чернильным карандашом.
Летом в доме был стоек, но одновременно и удивительно тонок аромат белых, розовых, фиолетовых флоксов. Ими ежедневно заполнялись прозрачные вазы синего и зелёного стекла, попеременно выставляемые на бордовую скатерть стола, отороченную золотой канителью. Благоухание флоксов, нам казалось, вносило в загородную жизнь флёр неведомого Парижа.
Особым запахом обладал чулан. Проскользнуть в него удавалось, когда бабуля отпирала заветную дверцу на террасе по какой-либо хозяйственной надобности. Здесь смешивались ароматы сушёных яблок, венчиков укропа, вишнёвой наливки, лаврового листа, липового цвета, бочкового помидорного рассола, подсыхающего сыра из мышеловки и нетронутой залежалой пыли примерно полувекового веса. В чулане, казалось, время совсем не двигалось, его можно было взвесить на погнутых чашах металлических весов. Гирьки к тем весам-уточкам были самыми интересными из неодушевлённых обитателей чулана; они хранились в специальном деревянном сундучке, а самая малая из них была не больше ноготка на мизинце Козевны. Объявлялись в чулане набегами и одушевлённые обитатели – мыши. Но с ними в особых отношениях состоял Дымок, короткошёрстный серо-дымчатый кот, который оставил на левой руке Козевны память о себе. Мышами в чулане не пахло.
Чуланные вишнёвая наливка или яблочный сидр приберегались для гостей и доставались с полок в особых случаях. Иной раз дед Вавилыч тайком от суженой – Лины Климовны – наливал по рюмочке себе и Войне. А дети всякий раз, когда однорукий фронтовой товарищ приходил в дом на Подгорную, бежали гурьбой, торопясь сообщить о его приходе взрослым, и кричали наперебой: “Война пришёл! Война пришёл!”
Сад занимал особое место в жизни домочадцев. Ему поклонялись, словно язычники. Сад казался одушевлённым. Главной достопримечательностью, душой и сердцем его считались раскидистые яблони. С нашими пепин-шафраном, коришней, бельфлёр-китайкой соседские мельба и грушовка соревновались в спелости и весе. Грузные их ветви низко нависали над покатыми крышами дома, сарая и садовой беседки. Созревая, плоды веско грохотали по раскалённому сурику железа, пугая разморённого Дымка.
Вечерами над садом низко-низко, на бреющем, играли в “казаки-разбойники” стрижи, которых все почему-то принимали за ласточек и пытались определить по их полёту погоду, не доверяя сводкам Гидрометцентра. Сад оставался другом и исповедником каждому из нас, нашей обителью мира. Сад был нашим Ноевым ковчегом. А в форточке бабушкиной светёлки каждый вечер расцветала Полярная звезда.
На садовой лавочке или возле круглого столика усаживались соседка Марь Петровна, разучивающая с Козевной песенку на языке своей молодости – французском. Другая соседка, Наталь Пална, восседала на крутом семиступенчатом крыльце, как на высоком троне, возвышаясь над забором и обозревая окрестности по соседству. Сосед Афанасий Афанасьевич шёл с работы в белом парусиновом костюме, штиблетах, в соломенной шляпе на гордо поднятой голове и с рыжим кожаным портфелем в руках важно, делая вид, что повседневные посиделки его не интересуют. Через некоторое время и он в белой майке заинтересованно присоединялся к общему оживлённому разговору, словно, отставив портфель в сторону, отставлял и свою должность вместе с шелухой городской бессмыслицы.