Страница 43 из 112
Егор продолжал рассказывать о посёлке. Добираться туда неудобно, старая магистраль на реконструкции, а новая проскакивает мимо, и съехать с неё нельзя, а объезд через новый жилой район очень долгий. На электричке ещё хуже, чем на машине. От автобуса три километра пешком. Вдруг ей показалось, что он как будто этак косвенно отговаривает её. Делает так, чтобы она сама отказалась.
Она вспомнила ту дачу, где она жила три раза по одному месяцу, с восемьдесят шестого по восемьдесят восьмой. Со своих одиннадцати до тринадцати лет. Посёлок назывался “РЕНИТ” (то есть Революция, Наука и Труд). На слух – почти “ринит”, то есть насморк. Кажется, ещё довоенный, а скорее всего – конца сороковых. Там жили, во-первых, старые большевики – не слишком чиновные старики с дооктябрьским партстажем, удачно пережившие тридцать седьмой. К восьмидесятым они все уже повымерли, Варя бегала на речку с их правнуками. Во-вторых, учёные товарищи в основном по общественным наукам: историки и философы. И чтоб оправдать букву “Т” в названии – пятеро ударников труда, герои фрезы и лекала, кавалеры Золотых Звёзд. Кстати, дачи эти были не дарёные, а купленные – но по невероятно льготной цене, то есть на самом деле это был подарок от родины и партии. Ударники скоро перепродали эти домики директорам своих же заводов – с некоторой выгодой. Только один герой труда не захотел расставаться с дачей. Варя его запомнила – он сидел на лавочке у калитки и ловил собеседников, ребят прежде всего. “Жизнь от-такая была, ух какая, аж страшно вспомнить!” – всё время повторял он, ожидая вопросов – какая же она была. Ребята смеялись и убегали. “Очень колоритный, ужасно народный дедуля!” – рассказывала потом Варя своей маме. “Что ж ты его не расспросила про жизнь? Ведь интересно!” – говорила мама. “Да ну!” – Варя отмахивалась.
А вот Варин двоюродный дедушка-дядюшка – совсем другое дело. Он принадлежал к букве “Н”. Наука. Владимир Васильевич Поздняков, профессор Академии общественных наук при ЦК КПСС. Лидия Николаевна, его жена. Жили они вдвоём. С сыном были в вечной ссоре. Он ещё в семьдесят четвёртом году женился на еврейке и уехал в Израиль – и этим сильно подкосил папу: двухтомник его избранных работ выкинули из издательского плана, а самого профессора не выдвинули в члены-корреспонденты Академии наук, хотя всё было уже готово, все важные звонки сделаны, визиты нанесены и обещания получены. И вдруг такой кошмар. Ущерб не только моральный, но и материальный. Членкор АН СССР в 1970-е – это, во-первых, серьёзная руководящая должность: директор НИИ, ректор вуза, главный редактор журнала. А во-вторых, это ежемесячно триста рублей сверх зарплаты, просто так, ни за что, то есть за учёное звание. И всё это – тю-тю. Веская причина проклясть навеки единственного сына, подлеца такого. Об этом Варе рассказала мама, заранее предупредила, чтобы та не задавала никаких вопросов.
Владимир Васильевич был востоковед. На книжной полке в кабинете стоял его главный труд “Антиколониальная борьба народов Юго-Восточной Азии”. Толстая книга в красивой суперобложке. А рядом много брошюр: “Камбоджа борется”, “Бирма не сдаётся”, “Вьетнам и французская агрессия” и даже, представьте себе, “Практическая грамматика индонезийского литературного языка” его авторства. Не так прост был Владимир Васильевич.
Поэтому Варя обижалась, когда мальчики из посёлка звали его “отпетый партийный халтурщик”. Она уже тогда поняла, что ребята повторяют своих мам, пап и дедушек – все кругом коллеги и конкуренты. Она верила, что он настоящий учёный и вообще особенный человек – но вот какой? Как назвать человека, который не только написал целую полку книжек, не только профессор в Академии, но вдобавок интересно рассказывает о тропических лесах, о цветах и зверях, знает сотни сказок Индонезии, Малайзии, Бирмы, Новой Гвинеи. И ещё кучу историй про всяких партизан и повстанцев. Они у него были очень красивые, смелые и благородные. Боролись за свободу своих народов. А голландские колонизаторы – просто звери, хуже зверей.
Варя иногда пересказывала это соседским ребятам. “Типичная партийная пропаганда! – говорили они. – Голландия – цивилизованная европейская страна, а эти чуханы как жили в джунглях, так и живут!” Уже вовсю была перестройка и гласность, можно было смело говорить всё что хочешь. “Сама почитай, что он пишет!” – “А я читала!” – “Ну и зря время тратила!” – “Он всё равно хороший человек!” – “Да ну? Чего же в нём хорошего?” – и все ребята повернулись к ней. Они валялись на пляже, на полоске серого твёрдого песка пополам с травой, на берегу узкой речки. Варя замолчала. Не станешь же рассказывать, как он подолгу с ней разговаривает про умное. “Чего молчишь?” – “С ним очень интересно!” Девочка постарше, лет пятнадцати, вдруг заржала: “Роман Набокова «Лолита» читала, дурочка? Как раз про такое!” – “Дай почитать! – парировала Варя. – Вот и поговорим”. – “Он в СССР запрещён!” – “Откуда тогда ты знаешь?” – “Сестра рассказала, ей подруга из Парижа дала на ночь…” – эта старшая девочка нагнулась к Варе и зашептала ей на ухо неприличные вещи. “Сама ты дурочка!” – закричала Варя и отпихнула её.
Дача была непривычно огромной – ведь в Москве они с мамой-папой жили в старой коммуналке в одной комнате (хотя большой, двухоконной, с выгороженным пенальчиком для Вари). А тут – целых четыре просторные комнаты: гостиная и детская на первом этаже, кабинет и спальня на втором. И ещё застеклённая веранда. В детской когда-то жил сын-эмигрант, столь жестоко и бездумно поломавший отцовскую карьеру. В шкафу лежали сдутый футбольный мяч, бадминтонная ракетка, боксёрские перчатки, тренировочные брюки и кеды. Варя ни о чём не спрашивала – ведь мама её предупредила, чтоб никаких напоминаний об уехавшем сыне. Понюхала. Странным образом запах пота сохранился.
“Вот и у нас сын уехал!” – вдруг вспомнила теперешняя Варя. Но это мелькнуло на миг, и снова полились воспоминания, словно из худого ведра. Очень дачное сравнение, кстати.