Страница 37 из 112
– Сколько раз хотел завести новую собаку. Было у меня такое по-полз-но-ве-ение.
Он вообще любил сложные слова, употреблял их смешно, произносил всегда по слогам и растягивая гласные. Однажды сказал, что его уговаривают бросить пить, предлагают полечиться, но не у врача, а у какого-то хе-ра-се-енса…
Молочница Таня, крепкая, жилистая трудяга, почти в одиночку справляющаяся с огромным хозяйством – две коровы, свиньи, прочая живность, огород, – уговаривает выпить свежей своей самогонки.
Я: Спасибо, я за рулём, да и не пью.
Она: Что значит – не пью? Ну выпьешь – и будешь пить.
На все руки мастер Саша, приезжающий по первому моему отчаянному звонку, когда что-то в доме разлаживается, а случается это, увы, частенько: то ступенька прогнила, то трубу прорвало, то машина не заводится, – философ, с которым пьём чай на крыльце за неспешной беседой о том о сём…
Фантазёр Юра, который не может понять нашу тягу к домам в избяном стиле и мечтает когда-нибудь построить себе круглый стеклянный дом. Он безбожно тянет с каждой моей строительной идеей, говоря, что он должен ещё всё обдумать, потому что у него “мыслей море”, и доводит меня – к изумлению соседей – до крика: “Нет больше сил смотреть на эти доски!”, а потом привозит корзину своих яблок: “Поешь витаминчиков, успокой нервную систему, а то больно нежная! Сделаю всё в лучшем виде”.
Глава сельской администрации Зина, у которой в огороде вместо пугала стоит в натуральную величину Ильич – памятник в перестройку велели убрать, “а он на балансе”.
Председатель колхоза Борис Петрович, которому доктора запретили пить больше рюмашки, а он вовсе бросил (“Стану я из-за ста грамм рот поганить”).
Сухая, строгая, с вечно поджатыми губами Матрёна (я почему-то такими воображаю староверок), у которой мы покупали овощи с огорода и она всегда что-то сверху добавляла “на поход”, уехала к детям в город. Горюем. Дом продала, на его месте вырос каменный особняк – Матрёнин дворец, опять-таки почти по Солженицыну.
Я не идеализирую. Просто однажды поняв, что заинтересованность, искренность и простота – куда более надёжная платформа для дружбы, нежели утончённость и образованность, получаешь в ответ не “товар – деньги – товар”, а опору, которая так нужна в этой глуши.
В нашей коммуне главной пружиной была Славина жена Ира. Ира обладала безупречным вкусом и чувством стиля и столь же ярким безапелляционным характером. Она была очень искренним человеком и однажды на вопрос, всегда ли она бывает права, без колебаний ответила: “Конечно!” Понятие дружбы для неё было свято, а если с кем-то она расставалась – так бесповоротно. Была Ира искусствоведом, директором дирекции выставок, Слава так и называл её “директор дирекции”. Я ни у кого не встречала такой жажды жизни: хлебосольный дом, невероятное гостеприимство…
Был в нашем укладе жизни весёлый элемент игры. Если намечалась заранее обговорённая встреча, принято был нарядно, не по-деревенски одеваться. Мужчины не пренебрегали галстуками, дамы щеголяли украшениями.
Все свеженаписанные тексты непременно прилюдно прочитывались вслух. В хорошую погоду – на террасах и в беседках, в дожди и холода – у каминов, которые были непременным элементом дома.
Миша со Славой каждый день играли в шахматы, иногда по несколько часов кряду, ведя счёт, ругаясь из-за неверного хода. Поскольку я даже не знаю, как ходят фигуры, долгое время думала, что они играют всерьёз, пока однажды приехавший приятель не сказал мне на ухо, что уровень у них, как у первоклашек. Но это не имело значения. В перерывах пили кофе, философствовали, говорили о литературе.
А мы с Мишей играли в скрэбл, переименованный в родных пенатах в “Эрудит”, постоянно усложняя для себя правила. Когда я уезжала в Москву, Миша иногда играл один, делая ходы поочередно то за кота, то за собаку. Я храню толстую тетрадь, где записаны очки в двух столбиках – “Бурбон” и “Барон”.
Мы часто вечерами гуляли с собаками вдоль Дёржи до слияния с Волгой. Наш Барон – дитя греха местных соседских собак – ризеншнауцера и лайки, уникальный представитель породы “волго-дёржский ризенлай”, и чистопородный ротвейлер Кити, питомица Пьецухов. Слава говорил: “Пьющему человеку без собаки никак нельзя”. И, выдержав паузу и недоумевающий взгляд собеседника, пояснял: “Каким бы ты ни пришёл домой, тебе хоть кто-то всё равно рад”.
А после традиционной прогулки по “закатной тропе” мы с Мишей читали вслух. Например, “Мёртвые души” целиком прочитали, “Белую гвардию”, “Жизнь Арсеньева”, все рассказы Чехова…
В какой-то момент по деревне проносился слух: “Лисички пошли!”, а то и вожделенное: “Белые!” Никто, конечно, своих заветных полянок не выдавал, но похвалиться добычей – дело святое. Миша говорил: “Я не завидую ничему: ни деньгам, ни литературной славе, только одному завидую – грибам в чужой корзине”.
Но всё-таки мы жили “на земле”. Советское слово “участок” прочно вызывает ассоциацию если не с чем-то полицейским, то с издевательским шестисоточным счастьем, которое, впрочем, в иные времена оборачивается истинным счастьем, потому что на этих сотках можно собрать клубнику-малину-смородину на варенье, вырастить не только огурчики-помидорчики, но и немного картошки на зиму. Но у меня такого таланта не было.
Поначалу это бывало на полном серьёзе, а потом стало данью традиции. Каждую весну Слава приходил ко мне с лопатой и буквально умолял: “Ну можно я тебе хоть одну маленькую грядочку вскопаю?..” Однако я была непреклонна. Однажды в моё отсутствие он тайком посадил в углу моего сада кабачки, которые без всякого ухода дали отличный урожай. Но год спустя я опять не поддалась на уговоры. Сам он сеял-сажал всего понемногу (больше, думаю, для понта, чтобы сказать “картошечка своя”), особенно гордился спаржей и каким-то редким сортом фасоли, из которой варил необыкновенную похлёбку – он вообще любил готовить.