Страница 17 из 112
3
Но в среду с раннего утра сыплет дождь, капли текут по стеклу. Птицы и котики попрятались.
Учитель сегодня в белой рубахе, цветном жилете, вымок, пока дошёл, но не грустит – смотрит на них и опять им рад. Он видит: вот теперь они готовы – и просит.
Нарисуйте-ка ваше самое большое счастье. Время, место вашего счастья. Людей, с которыми вам было хорошо.
Как это – время счастья, товарищ Моше? Ой, дети! Когда весело вам было так, что смеяться хотелось или плакать – невозможно понять!
А у тебя такое случалось, товарищ Моше?
У меня? Да, Иосиф. Случалось.
Потому что восемь лет назад я встретил Беллу. Белла – самая красивая женщина на земле, вы же видели её. И они кивали – да, мы знаем! Правда красивая? О, очень! Как моя мама, – шептали ученики. – Как сестра.
Белла с Идочкой жили тут же, в Малаховке, в выделенной им мансарде на даче Соколова, с кроватью без матраса. Зато света в доме было много, и у окна стоял его мольберт.
После свадьбы, рассказывал он дальше, богатой и шумной, на которой мне было страшно съесть виноградинку со стола, мы отправились в деревню, на дачу. Раньше Белла отдыхала там с родителями, а теперь вот поехала со мной. Это была усадьба, почти как наша Малаховка. И дети кивали: поняли, это как здесь!
Утром мы завтракали, и я обязательно пил молоко. Рядом с нашей дачей стояли солдаты, они держали стадо коров и продавали нам молоко. Белла не любит молоко, так что я пил за двоих. Днём мы гуляли по лесу. После обеда я рисовал.
Вечером там делалось совсем тихо. Свинья хрюкала в хлеву – и каждое её чавканье было слышно. Небо горело сиреневым. Над соснами выкатывался месяц, красил мёдом синий безмолвный лес. Месяц ведь у нас продолжался медовый. Мы выходили на крыльцо, смотрели на золотой серпик, кольцо света вокруг него, я глядел на мою Беллу, а на ночь снова глотал чашку парного молока. С тех пор, когда мне делается грустно, когда кто-то меня обидит, я вспоминаю ту дачу, сиреневую тишину, хрюканье, наше крыльцо и те тропинки в лесу, по которым мы вместе гуляли.
Где теперь та дача, учитель?
Там же, только мы не ездим туда теперь. Называлось это место необычно: Заольшье. И у вас у всех, у каждого! тоже есть своя дача и своё Заольшье. Вспомните и нарисуйте её. Свой город, своё счастье, чтобы и вам было куда спрятаться в го ре. Вы поняли меня, дети?
Поняли, товарищ Моше, мы поняли всё!
Рисуйте! Но рисуйте душой.
А всё-таки где живёт наша душа, учитель?
Вот тут, Илюша, – и он показывал в середину груди, – примерно здесь. Она летучая, и точно не покажешь. Наша душа всё видит и знает даже больше, чем мы. Душа умеет общаться с теми, кого давно уже нет. Кто даже умер. Для неё не существует преград, и она не ведает смерти. Но что-то я много сегодня болтаю. Вот вам бумага. Вот краски! Рисуйте свою дачу скорей.
И они рисуют. Он ходит между рядами, иногда поправляет, но в основном нет, не мешает – они сами понимают и чувствуют всё.
Что будет с ними? Куда занесёт их судьба? Кто-нибудь уцелеет? И что будет с ним самим, с Беллой, Идочкой, его любимыми сёстрами?
Но вот и рисунки. Нет-нет, сначала подпишите. Подпишите свои имена!
Синяя корова (кончился коричневый, и жёлтый тоже, Давид всё извёл!) склонилась над изгородью, жуёт траву, розовое вымя до земли, рядом телёнок, тянется к вымени, да что-то всё никак. За ними маленький белый замок? Нет, церквушка! с голубыми куполами, стоит на горе.
Аарон Л.
Лохматый мальчик, волосы торчком, летит по облакам к дедушке, обнимает скрипку, дедушка, смотри, что ты дома забыл?
Борух З
.
Светло-оранжевое небо, овальное зеркало, а по нему катаются человечки на ножках-палочках, к палочкам приделаны дощечки – коньки! В овале отражается небо.
Шимон Н.
Бабочка на весь лист – с шоколадными крыльями, голубыми кружками-озёрами в уголках, с лимонными завитушками по краям.
Изя Л.
Две белые козочки встретились у низких домов, никак не надивятся друг на друга, мимо бежит петух с зелёным хвостом, безумными глазами, торопится, хрипит, сколько же у него сегодня дел.
Илья П.
Хлеб, ярко-жёлтые круглые солнышки свежеиспечённых хлебов на тёмном столе. Огонь печи пылает рядом.
Давид, сын Лейба-пекаря.
Белобородый носатый человек в чёрной шляпе идёт с толстой книгой под мышкой, из книги торчит закладка – ромашка, вслед ему смотрит лошадь.
Иосиф Л.
А вот скопище красок – зелёное, изумрудное, коричневое кувыркается, и катятся красные клубки, что же это,
Абрам
? Это наш сад у дома, летом, яблоки уже поспели, вызрели, но пока что пост, мы их не рвём. Ах, Абрам, ты как будто видел, как рисуют сейчас во Франции – так же чумазо и весело мешают краски, вырастешь – становись художником.
У
Натана
тоже дом, но совсем другой: аккуратный, с крышей, крылечком, каждое брёвнышко отдельно, окнами вглядывается в улицу с бело-серой гусыней и гусятами. Из трубы растёт сизая кудряшка. Рядом дом повыше, на нём вывеска: “Парижские моды”.
Никто не пропадёт больше, каждому есть куда спрятаться, это, дети, и есть ваш Ган-Эден
[3]
[Сад эдемский (идиш, иврит).]
. Отныне вы неуязвимы, не забудьте только то, что вы сейчас нарисовали, сложите в памяти, запомните накрепко, где, если что случится, будете прятаться.
По коридору плывут голоса, родные. В класс заглядывает Белла, с Идочкой за руку, пришли посмотреть, как работает папа. Дождь прошёл, только с веток брызжет, – сообщает Идочка быстро.
В руках у неё большой, только что наломанный букет – душистый, грузный, сияет нежно-сиреневым, розовым, голубым. Протягивает папе. Он осторожно встряхивает его, летят капли, и несколько цветочков-звёздочек падает на пол – класс наполняет свежий, мокрый аромат.
Урок движется к концу, но папа всё-таки ставит букет в ту самую охристую вазу, и вот уже в каждом рисунке сирень цветёт.