Страница 49 из 71
Глава 15
До последней капли крови
Те, что с винтовками, входили быстро, занимая позиции, как учили — двое к окнам, один у двери. Товарищ Муртазин, набычившись, шагнул ко мне. И глаза у всех троих слишком уж походили на блики по граням штыков, такие же острые, холодные и равнодушные. Так же грозящие быстрой смертью, которая никогда и никому не кстати, и уж тем более мне и прямо сейчас.
Я стоял, не поднимая рук. Во-первых, команды не было, во-вторых, этот жест всё равно никого не остановил бы, а в-третьих, просто привычки не было поднимать не прошедшие обработку руки вне операционной.
Ахнула Ильина, отшагнув от стола. Нахмурился Покровский, и вертикальная складка между его бровей стала похожа на глубокий шрам, от шашки или ножа. Муртазин шагнул вперёд, ещё ближе. Лицо его, широкое, с крупными порами, неожиданно напомнило мне какую-то старую смету, виденную на столе заведующего хозяйством в клинике, где я работал. Или тогда уже были менеджеры по снабжению? Не суть. там было указано: кирпич строительный полнотелый — тысяча штук, и кирпич облицовочный красный семищелевой — две тысячи. Так вот лицо военкома госпиталя очень напоминало тот, что полнотелый. И просило, кажется, его же.
За спиной продолжавшего надрываться Аполлинария я увидел Колю. Он стоял в коридоре, и его правая рука медленно, очень медленно тянулась к кобуре револьвера, которой я на нём не помнил. Откуда у него револьвер? Хотя какая разницы? Важно было другое: если он выстрелит, пусть даже в воздух или и без того пострадавший школьный потолок — будет плохо. И нам — гораздо хуже, чем потолку.
Я коротко, почти незаметно дёрнул головой. Не время, не место, и враг не тот, на которого нужно направлять оружие. И вообще неясно, враг ли — кроме визга отставного санитара никто ничего не сообщал. Только стояли и смотрели на меня. Без теплоты, конечно, ну так сорок первый год, осень. Тут с теплом вообще негусто.
— Товарищ Муртазин, — произнёс Покровский, поднимаясь из-за стола. Я впервые увидел, как он расправил плечи — широкие, хоть и покатые. Борцовские, не такие, каких ожидаешь от пожилого врача. — В чём дело?
Он сделал два шага и остановился ровно под портретом товарища Сталина. Видимо, о том, что говорить на фоне такой поддержки получалось куда весомее, знал не я один. Вождь смотрел со стены спокойно, чуть прищурившись, и я поймал себя на мысли, что мы с начальником госпиталя смотрели на вошедших примерно так же.
— Поступил сигнал, — Муртазин говорил без уверенности, но твёрдо. — С эшелоном прибыл опасный шпион. Мы обязаны отреагировать.
— Совершенно верно. — кивнул Покровский. — Обязаны. Товарищ Николин, предъявите ваши документы. И сопроводительные тоже.
Последние слова он произнёс с нажимом, с таким прозрачным намёком, который и глухой бы, наверное, уловил. Я медленно достал из планшета бумаги. Копия приказа о присвоении звания. Копия приказа об откомандировании. Командировочное предписание с печатью штаба армии. И — отдельно — подал взятые с края стола так бережно и тщательно сложенные рекомендации.
Муртазин взял бумаги, и я увидел, как его пальцы, толстые, короткие, чуть подрагивают. Он читал, шевеля губами, и по мере чтения менял окраску, становясь больше похожим на шамотный кирпич. Странная манера бледнеть, в серую такую желтизну. Ему бы, наверное, печень не мешало бы проверить.
В этот момент из-за спины притихшего, но шумно сопевшего Яковлева, вперёд шагнул Коля. Он уже не тянулся к револьверу — он стоял, вытянувшись по стойке «смирно», и в руке его был пакет, запечатанный сургучом, с грифом «Совершенно секретно». Поменьше того, который ему на моих глазах вручил Борис Наумович Зинченко перед вылетом, добавив ещё что-то на словах.
— Товарищ старший политрук, — произнёс он чётко, — сержант Чарный. Имею пакет из Харькова, к товарищу майору Митряшову, Семёну Трофимовичу. Прошу проводить для доклада.
Стало совсем тихо. И до этого-то особо никто не шумел, а тут и вовсе все затихли, даже Аполлинарий как-то унял одышку. Имя майора Митряшова, ничего не говорившее мне, остальным товарищам было явно известно, и что-то говорило. Негромко и чётко, весомо, как Коля. Вот тебе и «не знаю никого в Тамбове».
— Вероятно, произошла ошибка, товарищ Николин, — произнёс Муртазин, возвращая мне бумаги. Его голос звучал уже совсем иначе, и в нём слышны были нотки, похожие на сомнение, для кирпича нехарактерные. — Но я настоятельно прошу вас оставаться в госпитале до полного выяснения.
— Разумеется, — я кивнул, убирая документы. — Я причислен к личному составу госпиталя, куда я денусь в военное время? И я уверен, что поступивший сигнал, как и то… лицо, что его донесло, будут изучены. Ответственно, пристально и зорко, по законам военного времени.
Один из бойцов от окна посмотрел на меня как-то уж очень внимательно. И молча кивнул.
Они выходили тем же порядком: впереди Муртазин, за ним бойцы, и двое из них, покидавшие кабинет последними, уже без приказа подхватили под руки обмякшего Аполлинария. Рябой что-то лепетал, оглядываясь, и в его глазах просыпался ужас. Вероятно, он рассчитывал на другой вариант развития событий. И в нём он, оскорблённый в лучших чувствах, бдительный товарищ, коммунист, не выходил виновником возможной ошибки сразу трёх других бдительных товарищей.
Коля шёл следом за первым из бойцов, не под конвоем. Он говорил о чём-то с ним, негромко, спокойно, почти дружелюбно, и тот, кажется, отвечал ему в том же духе. Я смотрел им вслед и думал о том, что мой старший санитар, наш бригадный муж, разведчик и певец, кажется, снова меня удивил. Хотя, чему удивляться? Кандидатуру утверждали люди куда умнее и опытнее меня во всех этих военных штуках. И, раз утвердили и согласовали перевод, значит, были в нём уверены так же, как и я.
— Ну и ну, — выдохнула Ильина, когда дверь закрылась. — Давно у нас тут такого не было. С тех пор, как Абрама Соломоновича…
— Серафима Николаевна, — мягко, но твёрдо прервал её Покровский. — Идите. Покажите товарищу Николину палаты и персонал. А я пока… — он посмотрел на телефон, и я понял: сейчас он будет звонить. И планирует делать это без слушателей в зале.
Мы вышли в коридор, и Ильина, всё ещё бледная, поправила косынку.
— Простите, Иван Николаевич, — сказала она негромко. — Мы тут, в тылу, переживаем из-за таких… визитов. Но вы не думайте, у нас коллектив хороший. Просто война.
— Можно просто Иван, — ответил я. — А в остальном — везде так. Везде война.