Страница 41 из 71
У входа на перрон висела большая карта города. Она обгорела с западной стороны, с той самой, откуда прилетели бомбардировщики, и на ней зияли кое-где рваные дыры от осколков, сквозь которые просвечивало серое, всё ещё дымное небо. Я остановился, глядя на эту карту. Воронеж меньше, чем через год, будет разорван войной надвое. В июле сорок второго немцы войдут в город, и начнутся долгие месяцы оккупации. А потом — бои, уличные бои, страшные, кровавые, которые унесут тысячи жизней. Я знал это, но говорить не имел права. Моя работа заключалась в другом, но всё, что было в моих силах, я должен был сделать. Ведь и тот разговор с Соколовым в Харькове мог спасти многих. Должен был спасти.
— Товарищ Николин, вам с бригадой — к эшелону, тут недалеко уже, может, сами? — лейтенант глядел то на меня, то на спешивших к нему, судя по форме, коллег. Ясно, что доставить пленного, карты и документы с бомбардировщика было важнее, чем проводить за ручку одних шестерых взрослых советских людей до других, таких же.
— Дойдём, конечно. Спасибо, что подвезли. Глядишь, свидимся ещё. Как зовут тебя, браток? — ответила вместо меня Оксана. Я бы так легко, по-свойски, не смог.
— Лёша я, Алексей. Лапшин моя фамилия, — неожиданно смутился он. А потом ещё сильнее, когда каждая из девчат поцеловала его в мигом заалевшую щёку.
— Бывай, Лёша, — пожали ему руки и мы с Колей. И некоторое время смотрели за тем, как он, вытянувшись, негромко докладывал что-то командиру постарше. Тот что-то переспросил. Лейтенант каким-то детским жестом всплеснул руками, хлопнул себя по лбу и кинулся обратно, на ходу раскрывая планшет.
— Пакет же для товарища военврача второго ранга! И для начальника эшелона! — протянул он конверты. И тут же, всучив их мне, убежал обратно, догоняя своих, что уносили голубоглазого немца в сторону двери со строгой табличкой.
Мы шли прямо по путям, перешагивая рельсы, ступая по шпалам, как в тех же самых военных хрониках. Узлы и баулы, военная форма, а вокруг — дым и гарь, боль и слёзы, развороченный металл, разрушенные дома и судьбы. Первый год войны…
— Надо было спросить, где искать этих двоих, — остановившись и оглядывая череду вагонов, сказала Оксана.
— Так в паровозе, поди, где ж ему ещё быть? — предположил Коля.
Он и Лида не отходили от меня ни на шаг. Благодарность в глазах медсестры и тяжёлый взгляд её мужа давили примерно одинаково. Но менять решение было, во-первых, поздно, во-вторых — глупо, а в-третьих, я не мог отделаться от мысли о том, что сделал всё правильно. Кто знает, может, они или их будущий ребёнок смогут сделать что-то важное, нужное, значимое? Для того, чтобы быстрее закончилась эта война, или не началась какая-нибудь другая?
— Товарищ военврач, — окликнул кто-то.
Я обернулся. Из вагона выходил, спускаясь по откидной лесенке, коренастый майор с красными от бессонницы глазами и «козьей ножкой» в левой руке. И что-то знакомое показалось мне в том, как он держал её. Нет, с суровой грацией Горбатюка тут не было ничего общего, но что-то…
— Майор Панасенко, Пётр Григорьевич. Начальник санитарного эшелона. Вы — Николин?
— Военврач третьего ранга Николин, прибыл под командование товарища Науменко.
— Товарища Науменко, — поморщился он, — час назад убило фашистской бомбой. Поэтому сам будешь заместо него. Справишься?
Он смотрел на меня устало, с тоской и подозрением, и все эти эмоции были вполне объяснимы. Но что-то во взгляде его было такое…
— А у вас, товарищ майор, — ответил я медленно, — в Малых Вербках родни нет ли?
Ахнула за спиной Оксана. Вытаращился на меня, едва не уронив «козью ножку», начэшелона.
— Откуда…
— От батьки поклон вам, Пётр Григорьевич. От Григория Ивановича, предколхоза, орденоносца. Жив отец, и Ксанка жива. Внука вот вам родила. Здоровенький, голосистый, как старшина. Иваном назвали.
Он замер, и глаза его, только что прищуренные с подозрением, наполнялись слезами. Я смотрел, как единственная слеза выкатывалась из левого, скользя по небритой щеке, теряясь в щетине. А потом он порывисто шагнул ко мне и обнял — крепко, по-мужицки, прижимая к широкой жёсткой груди так, что аж хрустнуло что-то в спине.
— Спасибо, — прошептал он хрипло. — Вот уж спасибо, доктор. Батя живой… и Ксанка… и внук… Мать моя, как дома побывал! Иван, говоришь? Это в честь кого ж?
— В честь доктора одного, — хмыкнула за моей спиной Оксана, и её голос будто дрожал от едва сдерживаемых слёз. — Который её прямо в хате сперва разрезал, а потом обратно зашил, и обоих их, и Ксанку, и Ванятку, с того света вытащил. Так что магарыч с тебя, товарищ майор, и за вести из дома, и за внука, и за дочку!
Панасенко хлопнул меня по плечу, отстранился и шумно высморкался в платок. А потом сказал, откашливаясь, прочищая горло почти через слово:
— Ладно, за магарычом дело не станет. Надо только сперва работу сробить. Ты, товарищ Николин, принимай командование санитарной группой эшелона. Приказ я тебе напишу. Бери своих людей, загружайтесь, осматривайтесь, входи в должность, короче говоря. Отправление через час!
И он, рывком обернувшись, пошагал в сторону головы состава. И походка его, так похожая на отцовскую, была твёрдой.
— Ладно, родные, — сказал я, и голос мой прозвучал неожиданно твёрдо. — Грузимся. Оксана, собери местных. Катя, Маруся — проверить перевязочные и операционные, мне нужно знать, что тут есть. Коля, старшего санитара приведи мне. Лида — отдыхать. Это приказ.
От автора:
«Отморозок» — жесткий, реалистичный цикл о выживании, и цене свободы. Для тех, кто любит сильную мужскую прозу без фальши и картонных побед.
#370258