Страница 40 из 71
Воняло горелым маслом, бензином и свежей кровью, что-то хрустело под ногами. Я забрался на крыло и заглянул в кабину. Пилот лежал, уткнувшись лицом в штурвал. Рваные раны на фюзеляже и крыле, от осколков, наверное. Значит, и ему досталось. «Калибр 37 миллиметров, скорострельность — до ста семидесяти выстрелов в минуту» — неожиданно пояснила какая-то из памятей. Ну да, для осколочного снаряда из автоматической зенитки картина вполне подходящая. Крови только было маловато на серо-голубой куртке с меховым воротником. Внутренние повреждения? Сбоку прилетело, подмышку, со стороны оторванного крыла?
— Живой! Он живой! — заорал лейтенант, заглянув в заднюю кабину стрелка-радиста.
Я рванулся туда, едва не навернувшись с наклонённого крыла. Стрелок — молодой, белобрысый, с развороченным плечом и разбитым лицом — лежал, вцепившись в ручки пулемёта, и тихо скулил.
— Хенде хох, сука! — лейтенант поднял ТТ, и его лицо стало опасным. Глаза его, светло-серые, почти прозрачные, горели таким огнём, какого одного наверняка хватило бы на роту врагов. Он, видевший только что, как умирал его родной город, готов был убивать.
— Прекратить! — я толкнул его под руку, и пуля ушла в небо, заставив Колю пригнуться. — Отставить, лейтенант! От живого больше пользы. Он за всё ответит, но не тебе и не мне, а Родине! Он же радист! Ключи там, коды какие-то знать обязан, вон, сколько у него тут документов. А пока перевязать надо, чтобы раньше срока не отмучался, паскуда такая! Коля, вынимаем. Пусть послужит Красной Армии, пока живой. Недолго ему осталось.
Лейтенант дышал тяжело, хрипло, и в его глазах ещё стояла та самая, белая, слепая ярость. Но мои слова, кажется, доходили. Медленно, нехотя, преодолевая сильнейшее и такое обоснованное сопротивление, но доходили. А ещё я был старше по званию, и прямоугольник на моей петлице, наспех пришитой только вчера, это подтверждал наглядно. Он медленно опустил оружие.
— Ты пока собери планшеты, карты, всё, что найдёшь в этом корыте. Главное — бумаги, все до последней, понял? — переключил я его на простые, механические действия, которые сейчас были нужнее. Пока сам тянул, высвободив из ремней, скулившего немца.
— Понял, — буркнул он и полез в кабину. Глухо выматерившись, когда труп лётчика завалился на него. И плюнув на нагрудную нашивку с орлом и свастикой.
Парень дрожал, трясся пока я обрабатывал ему рану. Плечо было разворочено осколком — видимо, от того самого снаряда, что убил пилота. Сустав разбит, но артерия цела, и даже крови он потерял, кажется, не особенно много. Я очистил края, присыпал рану стрептоцидом, замотал бинтом, накладывая тугую повязку «колоском», как в старом учебнике, атласе первой помощи Яна Юнаса. Он смотрел на меня во все свои чистые и широко распахнутые глаза, голубые, водянистые, совершенно детские. Я разобрал только «данке, герр доктор». Стискивая зубы и не разрешая себе думать о том, сколько трупов оставил за собой этот летун. Да, он не сбрасывал бомбы — этим, вроде бы, управлял пилот, которого тоже выволокли наружу. Но легче от этого не становилось.
Когда мы принесли его на его же сложенном парашюте обратно, к нашей берёзовой рощице, девушки уже стояли на ногах, сбившись в кучку, и смотрели на нас. Вернее, не на нас, а на того, кого мы тащили.
— Живой, за ногу его… — сплюнула Оксана.
Немец, увидев женщин, задрожал ещё сильнее. Катя, Маруся, Оксана, Лида — все они смотрели на него так, что, казалось, воздух вокруг того и гляди вспыхнет. Их глаза жгли сильнее, чем те бомбы, которые только что летели на мирный город. Сильнее, чем пламя пожаров, пожиравшее авиазавод. Сильнее даже, чем та ненависть, которую я видел в глазах лейтенанта.
— Эх, жаль, Зинки нету, — сглотнув, хрипло проговорила Оксана, и её голос сорвался. — Она бы ему глаза выдрала. И сожрать бы заставила.
Машина пришла через час. Не та, на которой мы ехали с аэродрома, другая. Такая же запылённая полуторка, с шинами, покрытыми грязью и жирной сажей. Из кабины выскочили двое — старшина с перевязанной головой и совсем молодой красноармеец. Увидев пленного, он схватился за винтовку. Лейтенант перехватил его руку:
— Отставить. Он нужен живым. Понял?
— У него мамку бомбой убило, — хмуро сказал старшина. — Неделю назад ещё. На «восемнашке» работала, на авиазаводе. А этот, может, ту бомбу и сбросил.
— Может, этот, а может, и другой, — ответил я, не оборачиваясь. — Но если мы его сейчас пристрелим — он уже ничего не расскажет. А вот если довезём до особого отдела, расскажет, и многое. И «юнкерс» этот больше никого не убьёт. Мамку твою не вернуть, боец. Но чью-то ещё можно спасти.
Он замолчал, глядя на меня исподлобья. Потом отвернулся и молча полез в кабину. Старшина, помедлив, последовал за ним.
Нашу машину мы увидели метров через восемьсот или чуть больше. Вернее, то, что от неё осталось. Полуторка стояла на обочине, выгоревшая дотла, с развороченным кузовом. В кабине, намертво вцепившись в оплавленный руль, сидел водитель — тот самый седой усатый боец, что всего полчаса назад хмыкал, глядя на наших девчат. Теперь от него остался только обгорелый труп. Ни пышных усов, ни заломленной на затылок пилотки у него не было. Не было ни волос, ни глаз, ни лица. Мёртвый воин замер, выполняя последний приказ — вывести машину из-под бомбёжки. То, что нас в кузове не было, можно было считать очередным чудом, в которые я не верил. Но у меня был свой приказ, и я обязан был его выполнить.
Оксана ахнула, прижав ладонь к губам.
— Мать моя… А ведь могли бы все тут… Спас, Ваня. Всех спас, опять.
Я ничего не ответил. Пока наша полуторка, качаясь и переваливаясь, объезжала воронки, я смотрел на мёртвого водителя, на его чёрные, обгорелые руки, прикипевшие к тонкому ободу последней,
мёртвой
хваткой. И думал о том, что смерть опять прошла мимо. В который раз. И в который раз забрала кого-то другого.
Дальше мы ехали молча. Пленный валялся в ногах, прижатый между ящиков, под ненавидящими взглядами. Его не трогали.
Вокзал встретил нас суетой и неразберихой. После бомбёжки здесь всё ходило ходуном: санитары таскали носилки, пожарные заливали догоравшие постройки, где-то плакали женщины, кто-то матерился давно сорванным голосом. Два состава были уничтожены прямыми попаданиями — их каркасы, искореженные, чёрные, ещё дымились на путях. Санитарный эшелон уцелел случайно — его едва успели отогнать на запасной путь.
— Туда, — сказал лейтенант, указывая направление, и мы пошли вдоль путей, переступая через обломки и осколки, камни и землю, доски и щепки.