Страница 29 из 71
Машины шли одна за другой. Полуторки, санитарные автобусы, старый грузовик с разбитым бортом, в кузове которого вместо носилок лежали окровавленные шинели. Зина поила водой тех, кто ждал очереди, вручала кружки в руки «ходячим», которых отправляла в левое крыло. Тем, у кого были руки. Оксана подавала инструменты, возникая то слева, то справа. Катя колола и жгутовала быстрее, чем я успевал отдавать команды. Ганна с Галей работали в четыре руки, бинтуя грудь огненно-рыжего красноармейца с прокушенной нижней губой, как намоточный станок, с промышленной скоростью. Наверное, со стороны это смотрелось неплохо, в чём-то даже красиво. Мне отсюда, изнутри, видно этого не было. Ни красоты, ни слаженности, ни старого каштана, ни облаков над ним.
А вот влетевший на больничный двор последним легковой автомобиль увидел. Потому что как раз разогнулся, едва не упав.
Чёрная машина с тонкой красной полосой вдоль борта, которую память Вани Николина определила тревожно, как «Эмку» или «Чёрный воронок», подняла пыль, замирая точно перед нами. Два бойца, из-за руля и с пассажирского сиденья, вылетели почти одновременно, причём пассажир поднимал автомат, наводя на нас.
— Очистить территорию! Освободить проход!
Часть больничных рванула в разные стороны, налетая друг на друга, падая. Ломая чудом выстроенную систему приёма и сортировки.
— Себе проход освободи! — загудела вдруг Зина, делая первый шаг. В сторону вооружённых особистов. — Ты чего орёшь на врачей, военный? Бессмертный, что ли⁈
— Назад! — голос «пассажира» стал выше и чем-то напомнил мне недавнего прыщавого лейтенанта. Позитива не добавив.
— Вперёд! Стреляй в советскую женщину! Я большая, не промажешь! — она пёрла на «Эмку» танком.
— Зина, назад, — сказал я, понимая, что до беды стало ещё ближе, чем было. — Наверное, у них тоже раненый. Носилки к машине!
Старшая по кухням будто меньше вдвое стала и сместилась левее. Санитары, заметно робея и косясь на меня, подтянули к задним дверям носилки.
— Очистить территорию, — уже не скомандовал, а как-то без особой надежды попросил водитель, обводя взглядом больничный двор.
— Выгружаем раненого, — не вставая, скомандовал я. И меня послушались, в отличие от него.
Мужчина в штатском, замотанный в какие-то насквозь пропитавшиеся кровью одеяла, был без сознания. Два метра, что нас разделяли, и эти проклятые тряпки на нём, очень мешали постановке даже предварительного диагноза. Я полоснул по ним скальпелем, распарывая.
— Осторожно! Он должен жить! — снова тонко вскрикнул «пассажир».
— Как и все тут, — буркнул я, разрезая толстую парусину, что обматывала штатского. Удивившись тому, что между ней и одеялом кто-то насовал перевязочных пакетов целиком, не разматывая. Они были тоже пропитаны кровью насквозь, но у раненого сохранялся пульс. Значит, было, что гонять сердцу по сосудам, не вся кровь вылилась.
— Это особый товарищ, его нужно обязательно спасти! — не унимался тот, с автоматом.
Память сообщала, что это — пистолет-пулемёт Дегрярёва. Вторая память, пугая первую, сообщала, что соотнести увиденное под повязкой с просьбой спасти не готова. Даже она, та, на тридцать лет старше.
— Ты если мне в морду будешь стволом тыкать, я в сторону отойду, а своего «особого» будешь вытаскивать сам, — не выдержав, взорвался я, когда мельтешение «пассажира» стало мешать.
— Да я тебя… вас… к стенке! — взвыл тот.
— В очередь встань, — зло бросил я, не глядя на него, подводя второй по счёту зажим. — Вчера перед тобой прыщавый один занимал. Пока ему Соколов, Михал Григорьич, по ушам не нахлопал.
Руки сновали в страшной ране, темп речи опережая намного. Тампоны и салфетки вылетали, не в силах подсушить тот ужас, в который превратилось тело, только забирая с собой остатки крови, которой в том и так оставалось немного. И это злило. И этот, с автоматом, тоже злил.
Радовали только люди. Обе памяти давно перестали делить их на своих, чужих, местных, советских и прочих. Своими были все, кто не мешал. Кто помогал, оттесняя могучим бедром, будто невзначай, замолчавшего бойца, как Зина. Кто, закусив губу, ставил третью капельницу, теперь в правую, дальнюю от меня, ногу раненого, как Катя. Кто подавал инструменты без требования, даже без жеста, как Оксана. Радовало то, что мы хоть немного стабилизировали этого «особого».
— Так он как раз до Михал Григорьича, — сглотнув, глядя на пугающее обилие хрома в ране, проговорил «пассажир». — Он с Киева же… Он один знает, где чертежи…
— А ну молчать! — вырвалось у меня. И слова вырвались, и кольца очередного зажима. — Решил тут всем на расстрел наговорить⁈ Меня слушать! Обычный раненый, доставлен с эшелона, без конвоя, и этих слов никто не слышал! Всем ясно⁈
— Да! Поняли! Да, товарищ Николин! — раздалось вразнобой, но отовсюду. А убравший автомат боец посмотрел на меня с опаской, но и с каким-то уважением.
Я поднимался по ступеням крыльца, придерживая интубационную трубку штатского, когда нога поехала на мокром. Кровь. Кругом была кровь, брызгами, каплями, лужами и ручейками. Я пошатнулся, теряя равновесие, но тут же почувствовал, как меня подхватили под локоть железно крепкие пальцы.
— Осторожнее, товарищ доктор, — пробасил тот самый санитар, что предлагал сломать забор. — Склизко туточки.
— Спасибо, браток, — выдохнул я, понимая, что ноги меня едва держат. — Как звать-то тебя?
— Гриня я, — неожиданно смущённо отозвался он. — Григорий то есть.
— Спасибо, Гриня.
Мы внесли раненого в операционную. Гуревич вскинул брови, глядя на частокол зажимов, звякавших друг о друга в ране, когда бойца перекладывали с носилок на стол. Пять крупных сосудов я успел пережать ещё на входе, чтобы довезти его до стола. Соболев смотрел на двоих в форме, водителя и пассажира, что встали по обе стороны от двери.
— Не вытянем, Иван, — негромко сказал он, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая каждому хирургу, усталая грусть, так похожая на обречённость. — Слишком обширное поражение.
— Попробую, Григорий Маркович, — упрямо мотнул головой я. — Печень регенерирует. Сосуды подживут. Главное, чтобы сердце выдержало.