Товарищ военврач II

Глава 4

Вихри враждебные

Звук этого выстрела ударил не по ушам, а прямо по самым нервам. В предрассветном утреннем лесу, где каждое негромкое шевеление листвы или сонный голос птицы тонули в умытых росой траве и мху, такой одиночный хлопок — всё равно что резкий вскрик «Тревога!» над самым ухом спящего.

Я замер на полушаге, Оксана рядом вскинула голову, а Козырев, шедший впереди, крутанулся на каблуках с такой скоростью, что только кобура мотнулась.

— Сергуня! — голос капитана звучал тихо, но собранно, с той специальной, стальной ноткой, которая заставляет бойцов враз забывать об усталости.

Из цепи тут же вынырнул, отбрасывая два узла, невысокий жилистый парень в расстёгнутой гимнастёрке, с автоматом за спиной.

— Бегом в деревню. Глянь, что там и как. Не лезть, только глянуть — и назад. Вернись живым, понял?

— Сделаю, товарищ капитан! — Сергуня резко кивнул, поправил чуть съехавшую от отрывистого движения пилотку и, пригибаясь, растворился в подлеске быстрее, чем я успел моргнуть во второй раз.

— Остальным — шире шаг! — Козырев махнул в сторону насыпи, которую пока не было видно за деревьями. — Мироха — бегом вперёд, пулемёты к бою! Скажи Синявским: пусть раскочегаривают свою железяку!

Краско, до этого молча стоявший у крайней осинки, кивнул гораздо плавнее Сергуни и исчез за кустами мгновенно, без звука. Ни веточки, ни листочка не шевельнулось, когда еле заметная защитного цвета тень улетела в сторону железной дороги. Я сперва в который раз удивился тому, как эти люди умеют двигаться — будто призраки, будто любой лес принимает их и сам прячет от чужих глаз. А потом в который раз запретил себе даже в мыслях сравнивать их, живых красноармейцев, с тенями и призраками. Пока живых.

Отряд сорвался на бег. Колонна растянулась цепочкой, стараясь не шуметь, но получалось не очень — то там, то тут под ногами хрустели ветки, шуршала-шелестела жёлто-коричневая жухлая листва, и каждый этот звук на фоне предутреннего лесочка казался решительно лишним.

Я бежал, чувствуя, как толкает в спину, словно подгоняя, трофейный санитарный ранец, точно такой же, который остался пустым в сельской школе мёртвой Перегоновки. Краем глаза видел, как Зина Плетнёва, царица полевых кухонь, мощная, будто памятник, несла на сгибе левой руки Алёнку. Девочка почти обхватила её за могучее плечо, держа у груди куклу Лену, прижимая пальчик к её тряпичным губам: «Тише, Лена, тише, наших не выдавай!». Зина берегла дыхание, рыся широко, мерно и ровно, как скаковая лошадь. Такая, пожалуй, паровоз бы на буксире утащила бы, приди нужда.

Насыпь открылась внезапно — лесочек кончился, и мы выскочили на открытое место, где на свежеположенных путях стоял, пыхтя и отдуваясь белёсым паром, наш «старичок». Из трубы поднимался дым, вылетали искры, а возле него, размахивая руками, спорили о чём-то все трое Синявских — машинист Сталинской тяги, Владимир, дорожный мастер Петро и кочегар Ничипор. Но почти молча.

— Та скильки ж можно ждать-то⁈ Где ж вас носит? — шипел Синявский-старший, тыча пальцем куда-то в сторону запада. — Свистки жеж с той стороны, товарищ капитан! Чуете, ни⁈

Я прислушался, как и почти все наши. Издалека, над степью, в той стороне, откуда могли подойти немцы, раздавались короткие, отрывистые гудки. Немецкий эшелон? Бронепоезд? Или просто платформа с зенитками, какие мы видели под Новомосковском? Как бы то ни было, ждать с той стороны наших не было ни смысла, ни шансов. Там были только враги. И не только там.

— Ждать, железная душа! Ждать, твою в Бога!.. — рыкнул Козырев, нависнув над машинистом. — У меня боец там, понял? Вернётся — тронемся.

Синявский-старший нервно дёрнул себя за клочковатую бородёнку, едва удержавшись, чтоб не плюнуть под ноги, но перечить не стал. Бросил быстрый взгляд на меня, на Оксану, на Зинченко, что лающим голосом распределял красноармейцев по огневым точкам.

Секунды тянулись, как перед операцией, когда больной уже на столе, ты ждёшь, пока подействует наркоз, и время играет против вас обоих, утекая сквозь пальцы. В прямом смысле, красными ручейками, уносящими жизнь. Бойцы, не занятые Борисом Наумычем на паровозе, рассредоточились вдоль насыпи, стволы винтовок и автоматов смотрели в лес. Пулемёты, над одним из которых склонился Мирон, стояли на кабине и крыше вагона готовые к бою, с заправленными лентами.

Когда ждать стало совсем уж невмоготу, из кустов, метрах в тридцати, вывалился тот самый сержант Сергуня. Не выбежал, не выскочил, а именно вывалился, будто споткнувшись на выходе о корень. Или поймав пулю спиной. Я сдёрнул и распахнул ранец быстрее, чем успел подумать, что звука выстрела не было. Он выправился у самой земли, удержавшись, и помчал к паровозу широкими скачками, двигаясь как-то одновременно быстро, экономно и хищно. Я закрыл ранец — с пулями в спинах

так

точно не бегают. В два прыжка боец взлетел на насыпь и только молча отрывисто махнул рукой в сторону паровоза: «Ходу! Ходу!».

Козырев понял его без слов.

— Самый полный вперёд! — зарычал он, и все Синявские, не дожидаясь повторной команды, рванули по местам. Паровоз вздрогнул, издал скрежещущий, душераздирающий звук — колёса провернулись по рельсам, высекая искры, как из-под диска болгарки, и состав, дёрнувшись всем телом, начал движение.

В утренних сумерках, освещённых лишь первыми проблесками зари, это выглядело красиво и величественно, как степной пожар. Бело-алые искры летели из-под колёс, пар смешивался с участками тумана, островками лежавшего в низинах, разрывая их. Наш паровоз, наша маленькая передвижная крепость, громыхая и раскачиваясь, уносила нас прочь от деревни. Но, как и пожар, красота эта была страшной, потому что вокруг была война и смерть, которая снова дышала нам в затылки. И в лицо. И шептала в оба уха: «Всё равно вы все будете моими»…

— Там баба одна… — выдохнул Сергуня, когда я сунул ему флягу с водой. Он закашлялся, глотнув жадно и облившись, но кивнул с благодарностью. И продолжил: — Подбивала сельчан сдать раненых фашистам. «Ни за грош погибнем», говорила. «Немец надолго придёт, с ним мира искать надо, задобрить треба!»

Боец скривился и сплюнул с отвращением. Слюна повисла на щетинистом подбородке, он утёр её, размазав пыль по лицу.

— У ней, говорили, свиней стадо, чуть не больше колхозного, самогонку гонит, кулацкая морда… Гнала. Панасенко лично пристрелил изменницу Родины.

— Як «пристрелив»? — ахнул Ничипор, чёрный от сажи и угольной пыли, как чёрт. Распахнувший огромные голубые глаза.