Страница 35 из 88
Глава 21
Какое-то время мы еще торчим в архиве все вместе. По отлаженной уже схеме работаем, особо не думая. Ребята шутят, обсуждают нормативы по физре, которые будем сдавать на этой неделе. Я отмалчиваюсь. Говорить не хочется, да и сил нет. Почему-то хочется просто заползти под одеяло и проспать до весны. Или до лета, когда мне исполнится восемнадцать, я смогу снять квартиру, съеду от родителей и начну новую жизнь. Нормальную.
Потом мы сдаем ключ охраннику и уходим.
— Можем зайти в магазин? – спрашиваю я около супермаркета.
— Конечно, малая.
— Только я пойду одна.
Парни ухмыляются:
— А чего это?
— Ничего. Может, мне прокладки нужно купить. Не хочу, чтоб вы подглядывали, – отрезаю я и захожу внутрь.
Адская четверка послушно остается на улице. Я же иду в отдел бакалеи и быстро набираю корзину, стараясь не выйти из бюджета. Завтра у Белого день рождения, и я хочу приготовить ему праздничные капкейки. Умела бы – испекла бы торт, но я могу только капкейки. В детском доме однажды проводили мастер-класс от каких-то очередных волонтеров, вот я и запомнила. Подарок, конечно, тоже нужно будет купить, но с этим я разберусь попозже. Может, попрошу Ника, у него наверняка есть мужские ароматы, которые он продает вполцены. Потому что на упаковке написано, что это тестер, но деталь вроде бы незначительная. Все остальное ведь в порядке.
— Кицаева, – вдруг раздается сзади.
Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Там Кристина Дунаева.
— А, это ты, Дуняева, – я прикладываю ладонь к груди. – А я подумала, кто-то кошку мучает.
Все ее лицо застывает, сведенное злой судорогой.
Я оборачиваюсь к полкам и мысленно сверяюсь со списком. Остался только ванилин. А, и еще какао.
— Ну что, ты рада, что лучшие парни класса теперь ходят только с тобой?
— Ты еще не ушла?
— Поверь мне, ты об этом пожалеешь, – жестко говорит она, понизив голос.
Я поворачиваюсь и вздыхаю, устало прикрыв глаза:
— Дуняева, я верю. Я уже очень сильно жалею. Правда-правда. Так пойдет?
— Можешь шутить сколько угодно. Скоро будешь рыдать.
— Начну прямо сейчас. Может, тогда ты свалишь и не будешь мешать мне выбирать долбаные продукты. – Я начинаю терять терпение.
Удивительно, но я совсем ее не боюсь. Она говорит неприятные вещи, да и вид у нее при этом довольно устрашающий, но мне хочется просто отмахнуться от нее, как от комара в летнюю ночь.
— Девочки, проблемы? – Это Бус, как обычно, небрежно кладет мне на плечо свою смуглую руку.
— Нет, Тимур, все отлично, – щебечет Кристина, сразу меняясь в лице.
— Лана?
Я карикатурно округляю глаза, хлопаю ресницами и передразниваю жеманный тон Дунаевой:
— Нет, Тимур, все отлично!
Он взрывается хохотом, наклоняясь вперед и наваливаясь на меня. Я улыбаюсь Кристине – немного криво, но ей хватит.
Она круто разворачивается, взмахнув длинными волосами, и исчезает за поворотом.
— Мальвина, тебя и на секунду оставить нельзя, – качает головой Бус, отсмеявшись.
— Люблю, знаешь ли, поболтать с милыми людьми.
Нахожу наконец какао, закидываю в корзину, и мы идем на кассу. Выйдет это все, конечно, недешево, но мне хочется сделать что-то приятное для Димы в его праздник, так что я стараюсь не думать о деньгах.
Тимур стоит рядом, как конвоир.
— Ты чего вообще зашел? – ворчу я.
— Да ничего. Увидели через стекло напряженную беседу. Подумали, вдруг ты еще чем-нибудь швырнешь ей в лицо.
Я фыркаю, запихивая в рюкзак продукты:
— А остальные чего не пошли?
— Ну, я так прикинул, что ты покупаешь что-то для Белого, а Кир и Малой передрались бы за возможность тебя защитить. Я – самый безопасный вариант.
Я расплачиваюсь и кидаю на Тима внимательный взгляд. А он, значит, не просто веселый балагур, а очень сообразительный мальчишка. Глупо было этого не замечать. Кажется, Разгильдеев сделал мое зрение несколько тоннельным.
Закидываю потяжелевший рюкзак на плечо, и мы выходим.
— Все в порядке?
— Более чем. Мальвина щелкнула зубами, и Карабас-Барабас испарился, – говорит Бус, и парни смеются.
Я улыбаюсь. И думаю с нежностью – ну и дураки.
Мы идем к Диме, едим куриный суп. Болтаем с его мамой по видеосвязи. Мне всегда неловко, потому что она каждый раз готовит на пятерых. И когда Белый скидывает звонок, я решаюсь спросить:
— Дим, а твоя мама не против, что мы ходим сюда обедать?
— Шутишь? Она вас обожает. Считает, что в этом районе я бы уже давно спился и пропал, если бы не вы. Говорит, очень важно, чтобы ребенок попал в хорошую компанию, – последнее добавляет назидательным тоном, передразнивая маму.
— Ладно.
Я немного расслабляюсь. В конце концов, она права. Поднимаюсь и начинаю собирать тарелки.
Парни, как всегда, идут в зал, а Белый кричит мне уже из коридора:
— Тебя она тоже обожает, кстати! Говорит, кухня еще никогда не была такой чистой!
Хмыкаю, составляю посуду в раковину и оборачиваюсь, хотя я и так знаю, что увижу. Пустую кухню. Обычно Кир всегда остается мне помочь. Но не сегодня. Интересно.
Включаю воду, выдавливаю на губку жидкость для мытья, вспениваю. Все очень обстоятельно. Чтобы переключиться с внутреннего на внешнее. Потом по привычке раскладываю все чувства по полочкам. Вода теплая, губка мягкая. Кладу руку на столешницу. Гладкая. В комнате работает телевизор, музыкальный канал. Я слышу популярную попсовую песенку. Глупая, но приятная. Во рту вкус мятной жвачки, которой поделился Малой. Пахнет супом и.. мужским парфюмом? Что-то древесное, терпкое. Я знаю, чей это запах. Вздрагиваю от прикосновения широкой ладони к своей спине. Не слышала, как он вошел. Песню услышала, а его – нет.
— Не оборачивайся, пожалуйста, – говорит Разгильдеев.
— Почему?
— Просто не надо.
Он убирает ладонь со спины, обхватывает меня обеими руками и крепко прижимает к своей груди. Сдавливает так сильно, что почти больно. Я прерывисто вздыхаю, снова вся дрожу, как бездомный кот на холоде. А потом он отпускает меня и уходит. Становится пусто и зябко. Безвольно опускаю руки вдоль тела, пенная вода с губки капает на пол, а я просто стою. Смотрю на тарелку в цветочек. Я ведь ему нравлюсь? Иначе зачем все это? Окей. Следующий вопрос. Что теперь?
Но остаток дня Кир держится отстраненно. А когда парни встречают меня с работы, старается и вовсе на меня не смотреть. Мы поднимаемся на пятнадцатый, прощаемся. Я замираю на площадке, вцепляясь взглядом ему в лицо. Но Гильдия упрямо рассматривает исписанную и прожженную бычками стену.