Страница 32 из 129
Глава 14. Мечты и запреты
Слуга принес книги рано утром: аккуратно перевязанную стопку в плотной бумаге. Развернув сверток, я с интересом принялась изучать учебники. Они разительно отличались от тех, с которыми я привыкла работать в школе: никаких четких блоков с заданиями разного уровня сложности, никакой системы «от простого к сложному», никаких специальных упражнений для развития фонематического слуха.
Первая книга, облаченная в мягкую кожаную обложку с золотым тиснением, называлась «Азбука для юных леди и джентльменов». На форзаце виднелась изящная надпись чернилами: «Софи Бельмонт, 5 лет».
Я осторожно перевернула первую страницу и невольно улыбнулась. Все буквы здесь представали как небольшое произведение искусства: «А» красовалась на алом яблоке, которое держала изящная дама в бальном платье, «Б» пряталась в букете белых роз, «В» вилась виноградной лозой по беседке. Конечно, современные буквари тоже используют картинки-ассоциации, но там все намного лаконичнее: яблоко, белка, ворона… А здесь каждая иллюстрация превращалась в целую историю.
Между страницами я то и дело находила засушенные цветы и листья, аккуратно заложенные промокательной бумагой. На полях встречались карандашные пометки: то звездочка около особенно понравившейся картинки, то неумело нарисованный цветок. Я невольно вспомнила, как мои ученики тоже любили рисовать на полях прописей, и как порой приходилось делать им замечания. А ведь, возможно, эти рисунки — часть естественного процесса освоения письма, попытка руки привыкнуть к движениям карандаша…
Вторая книга, «Первые истории для чтения», заставила меня задуматься о построении программы обучения. В современных учебниках тексты подбираются по принципу постепенного усложнения слоговой структуры: сначала простые открытые слоги, потом закрытые, затем стечение согласных… Здесь же истории, казалось, подбирались исключительно по содержанию: о благородных поступках, о дружбе, о важности быть внимательным к другим.
«Интересно, — подумала я, разглядывая витиеватые буквы, — как бы отреагировали мои коллеги на такой подход?» Методика, построенная на красоте и эмоциональной вовлеченности вместо строгой системы… И все же что-то в этом было. Ведь чтение — это не только техника складывания букв в слоги. Это ещё и радость от красивой истории, и удовольствие от самого процесса.
В третьей книге обнаружились прописи с заданиями для письма. Каждая страница представляла собой маленькое произведение искусства: буквы были вплетены в узоры из цветов и лент, образовывали затейливые орнаменты. «Слишком вычурно для Грейс, — подумала я, — ей нужно научиться простому, четкому письму. Но сам принцип перехода от простых элементов к сложным…»
Я достала чистый лист бумаги и начала набрасывать план занятий. Нужно было найти правильный подход — Грейс хоть и юна, но её не увлекут истории про кукол и бальные платья. В свои шестнадцать она больше интересуется практическими вещами.
Вместо изящных дам с веерами я могла использовать то, что ближе к её миру: кухонная утварь, швейные принадлежности, названия тканей… В конце концов, она помогает матери с шитьем и явно гордится этим умением. А истории для чтения… Я задумчиво перелистнула страницы сборника. Некоторые из них вполне подойдут — про честный труд, про то, как важно не сдаваться перед трудностями. Такие вещи находят отклик в любом возрасте, особенно когда сама жизнь уже научила их ценить.
Мой взгляд снова упал на детские пометки на полях. Интересно, поможет ли Грейс такой же творческий подход? В конце концов, взрослые тоже учатся лучше, когда процесс обучения затрагивает не только разум, но и чувства. Может быть, позволить ей тоже делать свои пометки, зарисовки, закладывать странички с важными словами?
В голове постепенно складывалась система. Утром мы могли бы заниматься письмом — когда руки еще не устали от работы. После обеда — чтением простых текстов. А вечером, когда дневные обязанности выполнены, можно практиковаться в написании тех слов, которые особенно нужны ей для работы.
Я уже представляла, как покажу Грейс эти книги. Нужно будет обязательно объяснить, что они — не просто старые детские учебники, а часть проверенной временем системы обучения. В конце концов, если по ним училась сестра герцога…
На дне свертка обнаружились еще книги — сборник сказок в тисненом переплете и несколько томов потоньше, с более сложными историями. А под ними — альбом для рисования в простой кожаной обложке, потертой по краям.
Первые страницы были заполнены цветами: розы, лилии, анютины глазки… Некоторые совсем простые, детские, с пятью острыми лепестками, другие — более сложные, с тщательно прорисованными тенями и оттенками. Я вспомнила слова Винса о том, как юная леди Софи могла часами разглядывать цветы в саду и плести из них венки. Но эти рисунки… Неужели она делала их по памяти?
Постепенно среди цветов начали появляться другие рисунки. Вот высокий мужчина в парадном камзоле — несомненно, герцог, хотя и изображенный с той особой детской манерой, где главное внимание уделяется деталям костюма, а черты лица намечены лишь несколькими штрихами. Но даже в этом наброске угадывалась его характерная прямая осанка. На следующей странице — служанка, склонившаяся над шитьем.
А потом я увидела её — женщину в темном платье, сидящую на садовой скамье. Рисунок был выполнен более уверенной рукой, чем предыдущие, но бумага казалась странно шершавой и волнистой, как будто на нее когда-то пролили воду. Или… упали слезы? Я всмотрелась внимательнее: спокойное лицо с легкой полуулыбкой, волосы, собранные в простой пучок, в руках — книга. Должно быть, это была их мать, Катарина Бельмонт.
Я осторожно провела пальцем по деформированной бумаге. Следующие страницы были пусты, если не считать нескольких незаконченных набросков в углах. Словно художница внезапно потеряла интерес к творчеству… или ее здоровье настолько ухудшилось, что она уже не могла продолжать рисовать.
От тягостных мыслей в груди стало тесно. Я отложила альбом и вышла на балкон. Лето уже потихоньку вступало в свои права, хотя по-настоящему жаркие дни еще не наступили. В саду пахло свежескошенной травой и цветущей сиренью. Я сделала глубокий вдох, пытаясь прогнать неприятное чувство.
И тут я услышала это — надсадный, глухой кашель, доносившийся из западного крыла дома. Там располагались основные герцогские покои, куда мне не было хода.
Кашель явно принадлежал ребенку. Софи. Это должна была быть она.