Страница 20 из 39
А он смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает странное чувство, которое он не хотел называть ревностью. И как оно давило на грудь, на горло, заставляло его дышать чаще.
«Надо выйти из этого», — решил он. — «Надо снять напряжение. Как-то».
Он посмотрел на телефон, лежащий на столе. На экране — номер Светы. Той самой девушки, с которой он спал после приезда. С которой у него было просто. Без обязательств. Без чувств.
Он почти потянулся за телефоном, чтобы написать ей, но рука замерла в воздухе.
Но Стас убрал руку от телефона и вместо этого налил себе ещё вина.
Оля оторвалась от телефона и посмотрела на него. Её щёки были слегка румяными от выпитого, глаза блестели.
— Знаешь, — сказала она, чуть заплетающимся языком, — я ведь уже и забыла, как целоваться. Правда. Три года. Три года без поцелуев. Я даже не уверена, что ещё умею.
Стас замер с бокалом в руке.
— А если мне кто-то понравится, — продолжила она, глядя на него, — как я пойду на свидание? Я буду сидеть, как дурочка, и думать: «А что я должна делать?» Она засмеялась — немного нервно, немного горько. И допила остатки вина.
Стас смотрел на неё, и внутри его всё сжималось от её слов. Он мог бы сказать что-то умное, поддержать, но слова застряли в горле.
А Оля вдруг замолчала. Посмотрела на него. В её взгляде появилось что-то новое — решительное, почти дерзкое, но в то же время уязвимое.
— Стас, — сказала она. — Я хочу с тобой переспать.
Тишина повисла в комнате.
Оля смотрела на него, ожидая реакции. Бокал с вином задрожал в его руке, и он поставил его на стол, боясь, что его трясущиеся пальцы не справятся.
— Что? — переспросил он, и голос был хриплым.
— Я говорю — хочу переспать с тобой, — повторила она, и в голосе прорезалась твёрдость. — Ну а что такого? Мы оба взрослые люди. Ты красивый. Я, надеюсь, не страшная. У нас есть общие темы, общие шутки. Я просто... я хочу почувствовать себя живой. С тобой.
Она смотрела ему прямо в глаза. Её щёки горели, но она не отводила взгляда.
Стас открыл рот, чтобы что-то сказать. Закрыл. Снова открыл.
— Оля, — произнёс он наконец, и в его голосе было сожаление и неловкость. — Ты... ты пьяна.
— Немного, — согласилась она, не отрицая. — Но я не настолько пьяна, чтобы не понимать, что говорю. Я хочу. И я хочу, чтобы ты этого тоже хотел. Но я вижу, что ты не хочешь.
Она поднялась из-за стола, и он тоже встал, будто рефлекторно.
— Я всё понимаю, — сказала она, и голос её стал твёрже. — Я знаю, что я для тебя просто соседка. Просто человек, который приносит магнитики. Я не настаиваю. Я просто... сказала. Как есть.
Она шагнула к выходу, и Стас пошёл за ней, чувствуя, как внутри всё рушится.
— Оля, подожди, — начал он. — Я не хочу, чтобы ты думала, что...
— Не надо, — перебила она, обернувшись. — Не надо объяснений. Я просто... я подумала, что стоит попробовать. Но если ты не хочешь — значит, не хочешь. Просто забудь, - улыбаясь произнесла девушка.
Она стояла у двери, и он видел, как дрожит её рука на ручке. Она выглядела одновременно счастливой, гордой и одновременно разбитой.
— А по поводу приложения, — сказала она, уже открывая дверь. — Я буду писать тебе в процессе пользования. Всё, что мне понравится или не понравится. Как мы и договаривались. Доброй ночи.
Она шагнула в подъезд, и дверь за ней закрылась с тихим, но отчётливым щелчком.
Стас остался стоять на пороге, глядя на закрытую дверь.
Он сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки. Внутри всё кричало: догнать её, остановить, объяснить. Но ноги не двигались.
«Я хочу, — вдруг осознал он с ужасающей ясностью. — Я хочу. Идиот. Я хочу.»
Он закрыл глаза и почувствовал, как вино, которое они пили, ударило в голову.
«Ты всё испортил, — сказал он себе. — Ты испортил всё, потому что испугался. Потому что не знал, что сказать. Потому что она застала тебя врасплох. И теперь она ушла, и она думает, что ты не хочешь её. А ты хочешь. Но ты никогда не скажешь ей этого, потому что ты трус».
Он вернулся в комнату, взял бокал, который она не допила, и посмотрел на него. На краю бокала остался след её губной помады.
Он поставил бокал обратно, взял телефон и увидел, что Света ему так и не написала.
«Хорошо, — подумал он. — И не надо».
Он лёг на диван, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него ворочается сожаление.
А за стеной, в своей маленькой квартире, Оля сидела на диване, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Она не плакала. Ей было стыдно. Очень стыдно. И обидно.
«Зачем я это сказала? — думала она. — Зачем я испортила весь вечер? Мы так хорошо сидели, болтали, смеялись... И я всё разрушила. Я идиотка, Оля. Ты идиотка».
Она взяла телефон, чтобы написать ему — извиниться, объяснить, сделать вид, что ничего не было, — но рука не поднялась. Она не знала, что сказать.
Вместо этого она отложила телефон в сторону, легла на диван, накрылась пледом и закрыла глаза.
Она пыталась заснуть, но в голове снова и снова прокручивался его взгляд. Его растерянный, испуганный взгляд. Как будто она сказала ему что-то ужасное. Как будто она попросила у него то, чего он не мог дать.
«Он не хотел меня, — поняла она окончательно и бесповоротно.»
И от этого стало так больно, что она вжалась в подушку и прикусила губу, чтобы не заплакать.
Она не заметила, как уснула.
А за стеной Стас всё ещё лежал на диване и смотрел в потолок, прокручивая в голове её слова.
«Я хочу с тобой переспать».
Он должен был. Но он испугался. Он всегда боялся, когда что-то было настоящим. И теперь она ушла.
Он взял телефон и написал ей:
«Оля, я хочу поговорить. Завтра. Можно?»
Он ждал ответа десять минут. Потом двадцать.
Ответа не было.