Вдыхая тень зверя

Глава 22

Не застав Дмитрия Николаевича дома, вернувшийся из Зубалова Белецкий отправился в Гнездниковский. У входа в цитадель новых московских сыщиков его остановил хмурый человек с винтовкой, строго потребовавший предъявить документы, однако стоило лишь Белецкому назвать себя и спросить Руднева, революционный страж враз утратил свою суровость, кликнул совсем еще юного безусого паренька и велел ему проводить товарища Белецкого к начальнику.

Когда Белецкий вошел в начальничий кабинет, там мирно чаевничали бывший революционный матрос с бывшим столбовым дворянином. На столе перед классовыми врагами лежали материалы дела, которые они увлеченно и сосредоточенно обсуждали.

Дмитрий Николаевич тут же накинулся на друга с расспросами, а Трепалов тем временем гостеприимно организовал для вновь прибывшего и ничего не евшего с самого утра Белецкого стакан чая и банку тушенки.

— Что узнал? — нетерпеливо спросил Руднев, угадывая по едва заметным признакам самодовольства на бесстрастном лице товарища, что тот вернулся не с пустыми руками.

— Я раскрыл тайну дважды вскрытого сейфа, — заявил Белецкий, с отменным аппетитом поглощая состоявшую преимущественно из жил и хрящей пайковую тушенку. — Не знаю, поможет ли это найти венец средневекового германского монарха, но история занятная.

И Белецкий принялся рассказывать.

Приехав в Зубалово, он первым делом свел знакомство с молочницей, вхожей во всякий дом и имевшей слабость до сплетен. От болтливой и, надо сказать, исключительно злословной женщины он узнал подробности любовного треугольника, участниками которого являлись пострадавшая кухарка, шофер собесовца и хлипкий электрик.

Выяснилось, что драма там была чуть ли не шекспировская. Роковая женщина в лице кухарки бессовестно крутила двумя кавалерами, не отдавая предпочтения никому из них и получая от обоих залоги вечной любви в виде сала, мыла, а однажды даже — набора швейных игл. Корыстная и меркантильная соблазнительница всячески поддерживала соперничество своих ухажеров, ведь оно стимулировало два потока подношений, но внезапно, вопреки соображениям выгоды, дала электрику от ворот поворот, заявив, что собирается выйти замуж за шофера.

По авторитетному мнению молочницы, выбор кухарки был исключительно недальновиден, поскольку, хоть у шофера и было выше довольствие, у электрика завсегда находилась какая-нибудь халтура, что гарантировало материальную стабильность хошь при батюшке-царе, хошь при Керенском, а при грозящих учинить всеобщее равенство и отменить деньги большевиках тем паче.

Еще немного посудачив с молочницей, Белецкий выяснил, что кухарка объявила о своих матримониальных планах незадолго до первого инцидента с сейфом. Такое совпадение Белецкий счел неслучайным и для прояснения ситуации прямиком направился к счастливому жениху. Тот оказался на месте, но выглядел не расстроенным, чего следовало ожидать от человека, чья суженая лежит на больничной койке, а скорее до крайности напуганным.

Белецкий решил воспользоваться неуравновешенным душевным состоянием свидетеля, а также его малограмотностью. Состроив максимально суровое лицо, он ткнул шоферу под нос свое редакторское удостоверение и представился сотрудником ВЧК, выясняющим обстоятельства кражи документов, имевших чрезвычайное значение для судьбы большевицкой революции. Услышав про судьбу революции, а главное, про ВЧК, малый вовсе скис. Тогда Белецкий еще поднажал, объявив, что органам известно все и что лично у него есть все основания и все полномочия прям тут на месте по законам военного времени… но он готов дать шанс оступившемуся товарищу и выслушать его чистосердечное признание. Полуживой от страха шофер едва не кинулся фальшивому чекисту в ноги. Чуть не плача и повторяя через каждое слово, что он-де ничего такого не хотел и что все это затея жадной бабы, перепуганный малый покаялся в заговоре, учиненном им и злосчастной кухаркой.

Началось все с задушевного разговора, состоявшегося между шофером и его бывшим начальником, тем самым, что был застрелен средь бела дня в битком набитом людьми управлении московского комитета соцобеспечения. Обычно не отличавшийся участливостью собесовец вдруг принялся выспрашивать своего шофера о его сердечных делах, и тот, имея потребность излить душу, поведал о своей все никак не складывающейся любви. Собесовец сочувственно выслушал надрывную повесть и заметил между прочим, что женщины обычно отдают предпочтение тем, кто, даже при коммунизме, умеет обеспечить дом — полную чашу и прочее в том же духе. Шофер, конечно, согласился, но посетовал, что на его довольствие и хилый паек даже в кино девушку не всегда сводить удается. В ответ начальник обозвал его безграмотной деревенщиной и сказал, что счастье не в пайках и довольствии, а в смекалке.

Подзуживаемый любовным томлением, а еще пуще корыстью, шофер попросил начальника разъяснить намек, и тот на голубом глазу высказал свои соображения. Ничего не стоит, заявил собесовец, прибрать к рукам пенсию Дульского и узаконить свое положение на его жилплощади, став опекунами старика. Для этого достаточно доказать, что дедок выжил из ума и требует постоянного присмотра. Неужто это так просто? — подивился шофер. Да чего уж проще, подтвердил собесовец. Скажем, сообщить куда следует, что нет у Дульского никакой памяти. В его-то лета́ этакая неприятность со всяким приключиться может. Шофер усомнился, да как же это организовать, когда головой старикан еще ого-го? Ну, например, предложил доброхот, подстроить так, будто старик начал забывать запирать свой сейф, о сохранности которого, как всем известно, раньше чрезвычайно пекся. Сделать копию ключа и втихаря открывать железный шкаф. Через несколько таких мистификаций старый хрыч и сам уверует в свою малахольность и сопротивляться решению медицинской комиссии не станет.