Страница 86 из 161
— Согласитесь, что история несостоявшегося спектакля с Лидией и зарезанным филером — еще больший абсурд!
Дмитрий Николаевич принялся барабанить пальцами по столу, а его взгляд сделался совершенно рассеянным.
— Знаешь, Белецкий, — произнес он задумчиво, — если помножить минус на минус, получается плюс.
— Дмитрий Николаевич, ваши метафоры иной раз для меня сложны. Растолкуйте, пожалуйста, свою мысль.
Руднев терпеливо объяснил.
— Каждая из этих историй в отдельности представляется нелепостью, но если обе они — звенья одной цепи, то в них появляется смысл.
— Я все равно не понимаю! — передернул плечами Белецкий. — Какой вы тут улавливаете смысл?
— Предполагаю, кто-то тем или иным способом пытается заставить нас действовать против нашего желания. Сперва был расчет на шантаж, а после — на физическое принуждение.
— Насчет шантажа уж больно натянуто, — не согласился Белецкий. — Если того филера зарезали, чтобы подставить вас, то почему местом для розыгрыша был выбран Староваганьковский переулок? Вы там не бываете. Да и вообще, то, что вы пошли за будущей жертвой, чистая случайность.
— Да нет же, Белецкий! Все было не так! По плану целью мистификации должен был стать ты, а я оказался в этой истории лишь по чистой случайности. Думаю, первоначальный замысел состоял в том, чтобы на глазах всей редакции «Московского листка» разыграть сцену ревности с тобой в главной роли. Поэтому местом действия и был выбран Староваганьковский переулок. Однако по непредсказуемому стечению обстоятельств я обнаружил Зябликова, который, видимо, во избежание каких-либо накладок решил проследить тебя от самого дома, поэтому и оказался на бульваре. Опытный топтун, вероятно, тоже заметил меня. Ну, или меня заметил тот, кто изображал извозчика. Так или иначе, спектакль у редакции не состоялся и заговорщикам пришлось импровизировать… Уж не знаю, почему Зябликов пошел тогда в ту квартиру и как его там подкараулил убийца, но по итогу филер оказался с перерезанным горлом, а я — перепачканный кровью.
— Подождите, Дмитрий Николаевич, подождите! — перебил Белецкий. — Так не сходится. По словам Лидии, мистификаторы должны были лишь изобразить несчастный случай, но никого не убивать!
— Зябликов так сказал Лидии, потому что сам был всего лишь статистом и не знал ни реальных планов заговорщиков, ни истинных причин заговора. Он и впрямь мог считать, будто дело в неуплаченном долге. А в действительности мотивы тут, скорее всего, совсем нешуточные. Я практически уверен, что судьба филера была предрешена. Предметом шантажа в любом случае должно было стать убийство. Так что фальшивой кровью дело бы не ограничилось, и злосчастного Зябликова убили бы в экипаже. Кроме того, для убийства была и еще одна причина. Я видел филера в лицо, значит, мог его найти, а тот, в свою очередь, мог указать на заказчика мистификации.
— Допустим, вы правы, Дмитрий Николаевич, — Белецкий все еще был преисполнен сомнений, — но кто из нас с вами в таком случае был целью шантажа? Вы или я?
— Возможны оба варианта, поскольку шантаж мог планироваться как прямой, так и косвенный. Простейшая схема — целью шантажистов был ты, поэтому тебя и пытались подставить под убийство. Более сложный вариант, если тебя подставляли, чтобы потом торговаться со мной за твою судьбу.
Белецкий задумался, а после сказал:
— Если так рассуждать, то шантажисты все-таки пытались добраться до вас, Дмитрий Николаевич. Будь это иначе, по вашей же логике, они бы вышли на меня со своими требованиями, когда вы оказались арестованы и отправлены в тюрьму. И сегодняшняя история с метателем бола ровнехонько в эту версию ложится: не вышло с шантажом, решили захватить в плен. Остается непонятным, кто эти люди и что им от вас нужно?
Руднев в ответ только развел руками:
— Понятия не имею! Но по здравом размышлении подобными способами могут добиваться только двух вещей. Либо от меня хотят каких-то сведений, которые я не стану давать по доброй воле. Либо от меня требуется сделать что-то такое, чего я точно делать не хочу.
— Думаете, это имеет какое-то отношение к украденной короне или убийце-невидимке?
Вместо ответа Дмитрий Николаевич поднялся, порылся в ящике буфета и достал оттуда альбом с набросками, один из тех, что всегда были рассованы в пречистенском доме по всем углам. Руднев выдрал из альбома чистый лист и вооружился вынутым из кармана вечным пером.