Вдыхая тень зверя

Когда муки Лидии сделались и вовсе немилосердными, она еще раз попыталась настоять на вызове врача, однако докричаться до сиделки не смогла. Подхватив живот, роженица принялась искать «зело умелую» бабу в огромной квартире и обнаружила ее у буфета, связывающей в узелок те самые ложки, которые Лидия и сама пыталась украсть девять месяцев назад. Не обращая внимания на мольбу своей подопечной, сиделка деловито упаковала в тряпицу все столовое серебро, прибрала тюк со своим барахлом и ушла прочь из квартиры, оставив роженицу совсем одну.

Лидия хотела было выйти на лестничную площадку и там позвать на помощь соседей, но в дверях столкнулась со своим мужем-насильником.

— Немедленно собирайся! — крикнул он ей срывающимся голосом и ринулся на кухню, где вынул из тайника за плитой револьвер и пачку ассигнаций. — Мы уходим!

Лидия отвечала, что не может никуда идти, что она рожает, что ей нужен врач или акушерка, но тот, не слушая, вытолкал ее в прихожую, куда в этот момент вошли четверо с винтовками.

Глава комитета вскинул револьвер и попытался выстрелить в незваных гостей, но те оказались проворнее, и грешный отец двойняшек, проткнутый революционным штыком, с глухим стоном рухнул к ногам Лидии. Она закричала от ужаса и боли и тоже осела на пол, ожидая неминуемой и лютой смерти, которая, впрочем, в тот миг виделась ей не мукой, а избавлением.

— Едрить твою!.. Братцы! Да она рожавая! — раздался над ней грубый хрипатый голос.

И второй голос, более молодой и звонкий, тут же приказал:

— Бери ее, ребята, — и в больницу! Живее!

Лидия пришла в себя спустя несколько дней, лежа в общей палате на жесткой больничной койке. Ей сообщили, что ребенок родился мертвым, что сама она едва выжила и более никогда не сможет иметь детей. Потом ее спросили про родственников, которые смогли бы о ней позаботиться, и она сказала, что таковых у нее нет, как нет и дома и каких-либо средств к существованию. Тогда Лидии предложили после выздоровления остаться при больнице в качестве санитарки. Она согласилась и уже через неделю начала ходить за больными и ранеными, но дело это было совсем не для нее. От грязной работы, смрадного запаха и горестного зрелища ее воротило с души.

Однажды кто-то из докторов, желая поднять настроение больным и больничному персоналу, принес в палату граммофон и целый ящик пластинок. Граммофон был плохенький — сипел и запинался, — но от его звуков в душе Лидии будто бы ледяная глыба растаяла и высвободила на божий свет ее былую легкость и радостность. Под изумленными и восхищенными взглядами она станцевала испанский танец Чайковского и спела про двурогую луну, смотрящую в окно скучного вагона.

[89]

[Лидия станцевала испанский танец из балета П. И. Чайковского «Лебединое озеро» и спела романс Марии Пуаре «Я ехала домой».]

Ей аплодировали и просили спеть и станцевать еще и еще, и она, трепеща от счастья, пела и танцевала.

После этого импровизированного концерта к ней подошел один из пациентов, залечивавший ножевую рану, и сказал, что держит на Плющихе премилое заведение, в которое приходит вполне себе приличная, а главное, денежная публика, желающая выпить, закусить, а также насладиться высоким искусством, и что Лидия Жемчугова за исключительно достойную плату могла бы — простите за каламбур! — стать жемчужиной его скромной сцены.

Лидия понимала, что речь идет о кабаке, но это было лучше, чем невыносимая работа санитарки.

Так она сделалась звездой «Калинки» и на выданный ей аванс смогла снять небольшую, но чистую квартирку, сшить пару концертных платьев и купить у спекулянтов контрабандные духи и цветочное мыло. Жизнь ее сделалась если и не счастливой, то, по крайней мере, по нынешним меркам вполне приемлемой.

Но благополучие продлилось недолго. В один из вечеров, выходя из ресторана, она была арестована и препровождена в какой-то каземат.

Тогда-то она и познакомилась с комиссаром Балыбой.

Этот упырь откуда-то знал ее настоящее имя и объявил, что она — бывшая баронесса — завтра же будет расстреляна как промонархистская заговорщица, если откажется выполнять его приказы, а чтобы лучше поняла всю серьезность своего положения, отвел ее в сырой вонючий подвал, где в компании еще трех «товарищей» в течение суток бил и насиловал.

Лидия согласилась на все и сделалась доносительницей и провокаторшей.

— Что вас связывало с адвокатом Косторецким? — спросил Руднев, когда Жемчугова окончила свой рассказ и ей по ее почти робкой просьбе принесли горячего чая. — Вы познакомились с ним по наущению Балыбы?

— Нет, — ответила женщина, согревая заледеневшие и слегка дрожащие руки об изящную чашку тонкого фарфора. — Этот пройдоха оказывал мне знаки внимания с первого дня, как я стала здесь петь. Он завсегдатай. Якшается со спекулянтами и контрабандистами, проворачивает с ними какие-то свои аферы.

— А с Балыбой у него что за дела были? — продолжал расспрашивать Дмитрий Николаевич.

— Я толком не знаю. Косторецкий и Балыба были знакомы еще до того, как я стала… Стала…

— Я понял, — оборвал Руднев, не столько стремясь облегчить признание Лидии, сколько страшась необходимости еще раз выслушивать подробности, от которых у него чернело в душе. — Косторецкий тоже был у Балыбы в зависимом положении?

— Нет, я так не думаю. Они более походили на подельников.

— Вы присутствовали при их разговорах?

— Не совсем… Но я видела, как они встречались, как приветствовали друг друга…

— Неужто Балыба приходил в «Калинку»?

— Нет, их встречи происходили в моей квартире. Балыба использовал ее как… как явочную, что ли… Меня, разумеется, на время этих рандеву выставляли за дверь… Балыба и записки для Косторецкого в моем доме оставлял, а тот приходил на мои выступления и передавал послания для комиссара… Вы же видели, мне много всяких конвертов и прочего от публики вручают… Те, на которых были три сердца с буквами «К», «М» и «С», предназначались Балыбе.

— И вы ни разу не поинтересовались, что было в этих записках?

Лидия вскинула на Дмитрия Николаевича гневный взгляд, но огонь негодования быстро угас в ее усталых глазах:

— Хотела ответить, что баронесса Меллер-Закомельская никогда бы не опустилась до чтения чужих писем, — горько усмехнулась она, — но, если честно, то любопытство мое усмиряла не столько аристократическая гордость, сколько страх перед подвалом и насильниками.

— Выходит, и вчера вы просто передали Балыбе записку? — Руднев снова поспешил перевести разговор.