Вдыхая тень зверя

— Перепела нынче-с все перевелись. Птица больно нежная, большевицкий дух совсем-с не выносит. Но не извольте беспокоиться, марку мы держим-с, так что уважим-с.

С этими словами прохиндей в бумажной манишке шустро метнулся на кухню.

Дмитрий Николаевич осмотрелся.

Специальный зал «Калинки» оказался достаточно велик и претенциозен. Под невысоким потолком, расписанным по периметру цветочным орнаментом, были подвешены четыре керосиновые люстры по восемь плафонов каждая. Их свет отражался в помпезных золоченых рамах аляповатых картин, декорирующих буквально все стены. Основным сюжетом полотнищ служили игривые сценки в духе Фрагонара

[81]

[Жан-Оноре Фрагонар — французский живописец, рисовальщик и гравер, один из ярких представителей позднего рококо второй половины XVIII века.]

, но только куда как более беспардонные и с очевидным среднерусским колоритом. Вторым излюбленным мотивом ресторанной картинной галереи были изображения охоты, грешившие неверной перспективой и удивляющие странными пропорциями людей и животных.

В зале размещалось около десятка небольших круглых столов, не более чем на четыре персоны, и два длинных прямоугольных, рассчитанных на компанию. Все столы были покрыты белыми скатертями и украшены латунными пепельницами и подсвечниками под одну свечу.

Добрую часть зала занимала эстрада с красным бархатным занавесом и расшитым золотыми звездами темно-фиолетовым атласным задником. С одного края сцену украшал гипсовый пьедестал, увенчанный вазой с искусственными розами, пышными и изрядно запыленными. На другом краю красовался сверкающий благородным лаком кабинетный рояль.

Публика в зале сидела довольно-таки разномастная, но преимущественно чистая, лишь за одним из длинных столов гудела колоритная компания, более уместная в хитровском кабаке. Остальное общество составляли самые разные типажи: пижонящие дешевыми, но яркими костюмами аферисты, элегантные и невозмутимые шулера, развязные и шумные спекулянты, загадочные и надменные фармазонщики, злые и вызывающие личности из числа опустившейся интеллигенции и тому подобные малосимпатичные персонажи. Было в зале и несколько женщин, ярко накрашенных и одетых исключительно броско.

Не успел еще ушлый Федька подать гостям шампанского и закуски, как на эстраду вышел напудренный и набриолиненный конферансье. Выговаривая слова с французским прононсом, он поприветствовал почтенную публику и объявил начало развлекательной программы.

Первым выступал неряшливый тип в полосатом костюме, лакированных туфлях и канотье с малиновой лентой. Бездарно подражая одесскому говору, он пел комические куплеты времен Керенского и фальшиво аккомпанировал себе на расстроенной укулеле. Творчество его не вызвало ни улыбок, ни аплодисментов, а под конец выступления из зала начали раздаваться свист и требования покинуть сцену, высказанные в непечатных выражениях.

Вслед за куплетистом на подмостки вышел прощелыга в изумрудной чалме, украшенной фальшивым бриллиантом, и голубой волочащейся по полу атласной мантии с вышитыми на ней каббалистическими знаками. Набриолиненый конферансье с мистическим подвыванием объявил его как индусского махараджу всея Монголии, в совершенстве постигшего магическое искусство Гавайских йогов, кое он немедленно и продемонстрирует почтеннейшей публике. Чародей тут же принялся делать руками интригующие пассы, в результате которых из рукава у него сперва появился снулый кролик, а после слегка помятая роза, которую он с лучезарной улыбкой преподнес одной одалиске, сидящей за крайним столом. Сопровождающий красотку кавалер, похожий манерами и платьем на битого жизнью купца второй гильдии, состроил в адрес фокусника такую зверскую физиономию, что иллюзионист более розами не раскидывался и перешел к глотанию огня, а после — к карточным фокусам. Эта часть его выступления вызвала легкое оживление и снисходительные смешки со стороны шулерского сословия.

Затем программа пошла живее. На сцену выкатил цыганский хор — словно кузовок с разноцветными лентами опрокинули. Молодые цыганки звенели монистами и мели пестрыми юбками, седовласые цыгане рвали струны гитар, и все это буйство тонуло в звонком зажигательном: «Ай-лэ-лэ-лэ-лэ! Ай, ромалэ, ай, чавалэ!» Потом, будто бы устав от чрезмерного веселья, хор и пляска оборвались, и вперед выступила волоокая большегрудая цыганка в цветастых шалях и завела надрывную песню о дороге дальней да несчастной любви.

Когда ее густой голос затих, зал разразился овациями. Более всех рукоплескала хитровская хевра, а ее предводитель поднялся на сцену, швырнул к ногам цыганки пачку ассигнаций и тут же был заключен в стремительный хоровод шелковых рубах и пестрых шалей. Кто-то из накурников полового Федьки вынес атаману полный стакан водки. Под громыхавшее на весь зал «Пей до дна! Пей до дна!» пахан махнул чарку и разбил ее об пол, а после под одобрительный гул вернулся к своей шайке.

Атмосферу праздника продолжил неистовый канкан. Девицы в перьях и сетчатых чулках задирали ноги выше головы, демонстрировали аппетитные зады в кружевных панталонах и рассылали в зал фейерверк воздушных поцелуев. Публика ликовала и улюлюкала. Парочка вдрызг пьяных молокососов рыпнулась присоединиться к танцовщицам, но сил своих юнцы явно не рассчитали: на первом же па оба свалились и были выдворены со сцены под насмешливый гогот.

Наконец отгремели последние аккорды «Адского галопа», и танцовщицы с радостным визгом скрылись за кулисами. Публика замерла в предвкушении. Напудренный конферансье степенно вышел на сцену и нараспев прогнусавил:

— Мадам и месье! А теперь перед вами выступит звезда нашего заведения — несравненная Лидия Жемчугова!

Зал грохнул такими овациями, что, будь в нем окна, они наверняка бы вылетели, и на сцену вышла та, ради которой Руднев с Белецким проедали и пропивали в «Калинке» чекистскую сотыгу

[82]

[Сотню рублей (устар.).]

.