Вдыхая тень зверя

Тут же раздалось еще несколько выстрелов, автомобиль резко повело. Не давая машине уйти в занос, Руднев с усилием удержал руль и отжал ручку акселератора. Несколько секунд заглохший «фиат» по инерции катился вперед, опасно забирая к темнеющим по сторонам дороги зарослям, а потом наконец остановился.

Сыщики кинулись наружу под прикрытие ночной темноты.

Снова загрохотали выстрелы.

Позади и чуть правее Руднева замысловато и непереводимо выругались по-немецки, а справа за машиной внятно и доходчиво матюгнулись. Дмитрий Николаевич понял, что друзья его живы. Это было очень хорошо, но вот что было плохо, так это отчетливый запах бензина. Достаточно одной-единственной пуле попасть по металлу, и от выбитой ею искры пары́ вытекающего из поврежденного бензобака топлива взорвутся.

— Дальше от автомобиля! — скомандовал Руднев, бросаясь к зарослям.

Пальба усилилась. Нападавшие поняли, что в ночном лесу поймать преследуемых будет непросто, и потому заметно активизировались.

В свете фар мелькнуло несколько приближающихся теней, и тут же с той стороны, куда должен был убегать Савушкин, раздались два выстрела. Рудневу же и Белецкому открыть ответный огонь было не из чего. Как бывшие угнетатели, в условиях пролетарского государства носить при себе оружие они опасались.

Одна из теней упала, другие метнулись обратно в темноту, но стрельба не прекратилась.

Внезапно в какофонию выстрелов ворвался новый неожиданный звук — громко рыча мощным мотором, со стороны Зубалова к месту перестрелки приближался другой автомобиль. Еще мгновение, и из-за поворота, вспарывая ночной мрак, вынырнул свет его фар. Это был грузовик военного типа.

Пронзительно заскрежетав, машина встала колом, из кузова посыпались темные фигуры, судя по очертаниям, имевшие при себе винтовки.

— Пли-и! — гаркнул басовитый командный голос.

Дружно грянуло несколько винтовочных выстрелов, а вслед за тем громыхнуло так, что заложило уши, и над пережившим февраль и октябрь семнадцатого года «фиатом» взметнулся столб пламени, нестерпимо яркого в ночной темноте.

Судя по тому, как у Савушкина ходили желваки, и судя по свирепому сипению телефонной трубки, которую он держал, слегка отстраняя от уха, объяснение с начальством было непростым. Руднев предлагал Савелию Галактионовичу взять на себя роль Арабу

[72]

[Арабу — в шумерской мифологии птица недобрых предзнаменований или вестник плохих новостей.]

, но тот заявил, что, являясь лицом официальным, он в полной мере несет ответственность за безопасность сопровождаемых им гражданских лиц, а также — за сохранность вверенного им народного имущества, так что ему и ответ держать.

Собственно, держать ответ Савушкину пришлось в основном за погубленный «фиат», в остальном — слава богу и пролетарской атеистической удачливости! — никто из их троицы серьезно не пострадал. Лишь у него самого и у Руднева лица были в порезах и царапинах, полученных от осколков лобового стекла, выбитого первой пулей. Белецкий же вовсе оказался невредим, равно как и подоспевшие им на выручку красноармейцы из взвода, несшего охрану наркоматовского поселка.

Неожиданное, но крайне своевременное появление армейских объяснилось тут же, на месте происшествия.

Едва лишь все его участники опомнились после взрыва, старший из охранной команды отправил нескольких бойцов в погоню за таинственными стрелками, напавшими на сыщиков, а сам объяснил героям дня — вернее, ночи, — что понесло караульных вслед за московскими визитерами.

Оказалось, всему причиной несносный старый хрыч, у которого погромили сейф и сперли бумаги.

Христофор Георгиевич при отъезде Руднева и его друзей не присутствовал. Не то из-за плохого самочувствия, не то от чрезвычайной сердитости старик забился к себе на кухню и даже отказался выйти попрощаться. Однако спустя полчаса революционный трухаль заявился в караулку и поднял невообразимую бучу, обвинив командира взвода в преступной халатности, а то и в контрреволюционном вредительстве. Что, собственно, так возбудило замшелого народовольца, красный командир не понял, но сушеный мухомор козырял такими именами, что военный решил не искушать судьбу и от греха подальше выслать по настоянию Дульского вслед московским сыщикам полдюжины вооруженных винтовками бойцов, лично возглавив экспедицию.

Услышав впереди выстрелы, комвзвода понял, что чутье на опасность не подвело бывалого подпольщика, а увидев, что угровский автомобиль обстреливают, без раздумий приказал открыть по нападавшим огонь. Последовавший затем взрыв перепугал красноармейского начальника до трясучки, поскольку в первый момент он предположил, что московские прятались от обстрела в машине. Впрочем, комвзвода быстро убедился, что в результате его приказа свои не пострадали, вновь воспрял духом и велел арестовать потерявшее всякий страх жиганье.

Разумеется, в темном ночном лесу пролетарские бойцы никого не поймали, однако одному из нападавших бандитов уйти не удалось. Впрочем, заслуги зубаловских караульных в том не было — злоумышленника достала пуля, пущенная Савушкиным.

Прислушиваясь к односложным репликам Савелия Галактионовича, Руднев тщетно пытался собраться с мыслями. Мешали ему в том два момента. Во-первых, на него потихоньку начинали накатывать усталость и апатия, как это всегда с ним происходило, когда ситуация утрачивала экстремальный накал и уже более не требовала быстроты реакции и собранности воли. А во-вторых, какие уж тут могут быть сосредоточенность и ясность мышления, если вокруг тебя хлопочут всполошенные друзья и прижигают многочисленные ранки чем-то едко пахнущим и невероятно щиплющим? Экзекуцию Дмитрий Николаевич сносил безропотно лишь потому, что ее свидетелем был четырехлетний сынишка Никитиных, младший из их шестерых детей.

— Петет? — сочувственно поинтересовался мальчонка и доверительно поведал: — Я втела с Глиской и Андлюской в плятки иглал и коленку засыб. Мамка тозе мазала, а я левел.

Чувствуя, что он и сам того гляди «залевет», Дмитрий Николаевич наотрез отказался от дальнейшей медицинской помощи, перенаправив сердобольное рвение Никитиных на второго пострадавшего, благо дело, к тому моменту переговоры Савелия Галактионовича с Трепаловым завершились.

— Александр Максимович велит нам оставаться здесь, — хмуро доложил сотрудник Московского уголовного розыска.