Вдыхая тень зверя

Глава 8

На следующее утро, уже собираясь покинуть флигель и идти на Лубянку, Руднев услышал женский плач, доносившийся с кухни. Настасья Варфоломеевна к тому времени ушла на рынок, так что плакать могла только Клавдия.

Дмитрий Николаевич отложил шляпу, которую держал в руке, вернулся и прошел на кухню.

Там действительно безутешно лила слезы юная горничная.

— Что случилось? — спросил он, присев рядом с ней.

Клавдия за своими рыданиями шагов барина не услышала, поэтому от его вопроса подскочила и даже на несколько секунд прекратила реветь, а потом расплакалась с новой силой.

Дмитрий Николаевич обнял девушку и принялся гладить по голове, словно малого ребенка.

— Клавдия, полно! Что тебя так расстроило? Расскажи мне, и мы все поправим!

От проявленных барином участливости и теплоты горничная и вовсе завыла белугой, но постепенно рыдания поутихли, превратившись в жалобные всхлипывания и шмыганье носом.

— Простите, Дмитрий Николаевич, — заикаясь, выговорила наконец девушка и отстранилась от своего утешителя. — У вас от моих слез теперь вон пиджак мокрый.

— Ничего, высохнет, — успокоил ее Руднев. — Ты все-таки расскажи, что у тебя стряслось?

Клавдия зашмыгала носом чаще, но от рева на этот раз удержалась.

— Андрюшу под арест посади-или-и… — жалобно провыла она.

— Какого Андрюшу?

— Муромова…

— А! — догадался Дмитрий Николаевич. — Это тот, который матрос?

— Да-а…

— За что же его?

— За драку…

— За драку? Он же у тебя вроде тихий? По пьянке, что ли, угораздило?

Глаза девушки вспыхнули праведным гневом.

— Он не пьет! — воскликнула она с обидой за своего избранника. — Совсем! Зарок дал, что ни капли в рот не возьмет, пока интернационал не победит! Он вообще во всех смыслах положительный!

— Да я знаю, знаю! — поспешил согласиться Руднев. — Он еще и книжки читает про приключения… Так как же с дракой-то вышло?

По щекам Клавдии опять побежали слезы.

— Это все из-за меня! — всхлипнула девушка. — Он за меня заступился.

— На тебя бандиты напали?

— Нет! Все хуже! Он своего товарища побил.

— Этот товарищ что же, приставал к тебе?

— Он грозился на меня донос написать!

— Донос?!

— Да! Андрюша рассказал, что третьего дня к ним какой-то человек приходил и про вас, барин, всякое разное спрашивал: слышал ли кто, чтобы вы советскую власть ругали, кто к вам приходит и прочее в таком же духе. Этот гад… Ой, простите, барин!.. тот товарищ, с которым Андрей подрался, вцепился в этого человека, будто клещ, увел в сторонку, и там они долго разговаривали. А потом пришлый бумагу какую-то вынул, а товарищ крестик на ней поставил вместо подписи, он неграмотный. Андрей это увидел и заподозрил неладное. Я же ему про ваш арест-то рассказала. Подошел он к этой парочке и потребовал объяснить, что они затевают. Тот, что с бумагой, сразу ушел, а товарищ давай бахвалиться, что он, дескать, разоблачил контрреволюционную гидру, которая свила себе гнездо во флигеле, и что на этом он не остановится, а сообщит куда надо обо всех графских прихлебателях, а начнет с меня… Ну, Андрюша ему и двинул, так что того в лазарет снесли… И теперь Андрею грозит товарищеский суд. — Клавдия снова разрыдалась в голос. — Дмитрий Николаевич, что же теперь будет?! А вдруг Андрея расстреляют?

— Не расстреляют! Слышишь?! — Руднев встряхнул девушку и заглянул ей в глаза. — Думаю, я смогу ему помочь. А не я, так Арсений Акимович, что вчера к нам приходил. Он адвокат.

Уверенность барина, а пуще того мудреное слово «адвокат» враз успокоили Клавдию.

— Значит, Андрюшу скоро выпустят? — светясь от радости, спросила девушка.

— Должны выпустить… Ты мне, Клавдия, вот что скажи: Андрей твой имени того товарища не называл?

— Называл, — Клавдия наморщила лобик, — да только я не запомнила… Простите, Дмитрий Николаевич!

— Может, Егор Афанасьев? — подсказал Руднев.

Девушка энергично закивала.

— Точно! Афанасьев

[42]

[Александр Николаевич Афанасьев (1826–1871) — русский собиратель фольклора, исследователь духовной культуры славянских народов, историк и литературовед.]

! Как тот писатель, что сказки народные переписывал. Вы мне, Дмитрий Николаевич, книжку такую давали читать и картинки к ней рисовали.

— Иллюстрации, — машинально поправил Руднев, что-то сосредоточенно обдумывая, а потом добавил, совершенно неожиданно для утешившейся горничной: — Спасибо, Клавдия! Ты даже не представляешь, как мне помогла…

Всю дорогу до Лубянки Дмитрий Николаевич пытался унять жгучую и досадливую злость. Оно и до революции Руднев не больно-то жаловал политическую полицию, брезгливо сторонясь ее сомнительных методов. Нынешние же стражи государственной безопасности своих старорежимных предшественников переплюнули. Провокации, доносительство, пытки — все то, что беззастенчиво использовали подчиненные Глобычева, Мартынова, Джунковского и Татищева

[43]

[Константин Иванович Глобачев и Александр Павлович Мартынов — последние руководители Охранных отделений Петрограда и Москвы соответственно. Владимир Федорович Джунковский и Дмитрий Николаевич Татищев — последние командующие Отдельным корпусом жандармов.]

, нынешние спецслужбы дополнили неограниченными правами в вопросах вынесения и исполнения приговоров, причем без всякой оглядки на закон, гуманность и здравый смысл. Впрочем, какие уж тут могут быть законы и гуманность, когда до победы мирового пролетариата рукой подать!

Убедившийся на собственной шкуре в радикальности и жестокости подхода чекистов к делу, Дмитрий Николаевич не видел для себя возможности отказаться от приглашения комиссара Горбылева, не на шутку опасаясь, что за свою строптивость пострадает сам и подведет под секиру пролетарского гнева своих близких. Действовать же под принуждением для Дмитрия Николаевича было невыносимо, поскольку бывший граф, лишенный имени, дома и состояния, так и не научился смирению и покорности.