Страница 22 из 161
— Опа! Ты хто, дядя, будешь?
Этот вопрос, произнесенный визгливым, словно бабьим, голосом, заставил Дмитрия Николаевича опомниться.
Он осмотрелся. В общей камере, пространство которой было около пятидесяти квадратных метров, сидело, лежало и стояло не менее полусотни человек. Вид одних был жалок, другие выглядели вполне уверенно. Последние, похоже, относились к криминальному контингенту и составляли добрую половину здешнего общества, очевидно привилегированную. Уголовная братия занимала места на нарах, остальным же приходилось искать себе место на отвратительно грязном и стылом полу.
На нарах, ближних к единственному в помещении окну, забранному двойной решеткой, восседала верховодящая клика. В нее входило несколько матерых бандюганов и дюжина шестерок-подпевал. Именно один из этой блатной свиты и обратился к Рудневу с вопросом.
— Я тебе не дядя, — огрызнулся Дмитрий Николаевич.
Пытаясь игнорировать ощупывающие его злые и настороженные взгляды, Руднев стал пробираться сквозь шевелящееся и матерящееся скопище, выискивая себе место где-нибудь у стены, подальше и от параши, и от здешних Иванов. Он знал тюремные нравы и обычаи, и понимал, что интеллигентничать в камере не стоит, а, наоборот, следует сразу обозначить себя как человека, способного защищать свои интересы.
Выбрав наконец для себя приемлемый плацдарм, Руднев грубо распихал двух крестьянского вида мужиков. Те что-то зло пробурчали, но послушно отползли, а один из них даже набожно перекрестился, увидев изуродованную руку нового соседа. Перчатку с Руднева тюремщики сняли.
Дмитрий Николаевич постелил на пол свой редингот, сел, прислонившись к стене, и устало прикрыл глаза. Никаких сил, ни физических, ни моральных, у него не осталось. «Если эти упыри растерзают меня сейчас, так тому и быть! — почти безучастно подумал он. — Все равно ведь убьют, если узнают, что я водил дружбу с сыскными. Против двух десятков озверелых гаймеников
[34]
[Бандитов, головорезов (жарг.).]
даже Белецкий бы не устоял…»
— Прикурить будет? — прошамкал кто-то у него над ухом и тут же зашелся натужным чахоточным кашлем.
Вздрогнув от омерзения, Дмитрий Николаевич моментально открыл глаза. Над ним стояло одетое в какие-то зловонные лохмотья человекообразное существо с изможденным лицом, покрытым струпьями и свалявшейся пегой растительностью.
— Не курю, — зло ответил Руднев. — Проваливай!
— Че-то ты, дядя, грубый! — взвизгнул давешний противный голос, и из-за спины чахоточного курильщика, юркнувшего куда-то, будто крыса, нарисовался злобно осклабившийся юнец с глупым угреватым лицом.
Вслед за этим молодчиком подтянулось еще несколько человек из числа подпевал.
— Ты тоже проваливай, племянничек, — процедил в адрес прыщавого юнца Дмитрий Николаевич и весь подобрался, забыв про усталость и ноющее от побоев тело.
Ему вдруг стало невыносимо от мысли, что придется умереть какой-нибудь грязной унизительной смертью в этом смрадном загаженном аду. Руднев решил, что пусть биться за жизнь ему и бессмысленно, но право на более-менее приличную кончину он будет отстаивать до конца.
— Э-э! Да ты, видать, законов не знаешь! — проскрежетал другой уголовник.
Криминальная шайка сгрудилась вокруг Дмитрия Николаевича плотным полукольцом, словно голодная волчья стая вокруг загнанного зверя. Руднев выжидал, переводя угрюмый взгляд с одного лица на другое, и было в его взгляде что-то такое, что заставляло этих озверелых людей, собравшихся толпой против одного, сохранять уважительную дистанцию и первыми в драку не рваться.
Гул в камере затих. Сидевшие близь Руднева заключенные поторопились убраться подальше от эпицентра назревавшего инцидента, а уголовники нападать, напротив, не спешили, ожидая команды от своих Иванов. Те же как ни в чем не бывало продолжали резаться в запрещенные тюремными правилами карты и хлестать столь же несанкционированный самогон из горла четвертной бутыли.
Наконец один из главарей повернулся в сторону топчущейся вкруг Дмитрия Николаевича оравы и лениво поинтересовался:
— Че за хипеж?
— Да тут фраер с клешней увечной заявляется, — ответили ему. — Можь, его поучить? А, Келарь?
— Ну, поучите, раз охота есть. Все дело, — равнодушно отозвался Келарь и принялся по новой сдавать карты.
Кольцо шпанки колыхнулось и сузилось. Дмитрий Николаевич одним движением вскочил на ноги.
— Ну, кто из вас, скотов, меня учить будет? — угрожающе спросил он и сделал шаг навстречу уголовникам.
По толпе прокатился злой ропот, и из нее выступил коренастый подвижный мужичонка цыганского вида с копной иссиня-черных волос, вороватыми блестящими глазами и золотой фиксой на переднем зубе.
— Давай, Лошадник! Позабавь! Растасуй антеллигента! — возликовала криминальная публика, предвкушая потеху.
Руднев не стал дожидаться, когда Лошадник нападет, и ударил первым. Потехи не получилось. Чернявый мужичонка рухнул снопом и затих.
— Кто следующий? — проскрежетал Дмитрий Николаевич.
В камере повисла тяжелая муторная тишина, которую разорвал злобный и обиженный возглас:
— Этот гнид Лошадника прибил!
Не ожидавшие от мыршавого, калечного, барского вида штымпа
[35]
[Простака́ (жарг.).]
этакой силы и сноровки шестерки попритихли и снова стали оглядываться на Иванов. Те прервали игру.
Келарь и еще двое слезли с нар и неторопливыми походками хищников подошли к месту драки. Свита почтительно посторонилась. Келарь пнул ногой валявшегося в беспамятстве Лошадника, люто посмотрел на Руднева, сплюнул и приказал:
— Валите его!
Враз осмелевшая и опьяневшая от злобы толпа ринулась на Дмитрия Николаевича. Эта была плохая тактика. Трое или четверо на одного — в большинстве случаев верная победа, но когда в драку кидаются гуртом, кулачники начинают мешать друг другу. Так и произошло. Те, что были дальше, смяли ближайших, не давая им пространства для маневра, и Руднев, воспользовавшись этим, уложил еще двоих, отшвырнув их под ноги другим нападавшим. Возникла секундная сутолока. Дмитрий Николаевич рванул в сторону двери. Он понимал, что преимущество, которое давала ему неорганизованность и оголтелость бандитской оравы, дело временное, и единственный его шанс на спасение — вмешательство тюремщиков.