Вдыхая тень зверя

Не взглянув на Руднева, он жестом приказал одному из двух интеллигентных молодых людей с маузерами придвинуть пленнику стул. Приказ был тут же исполнен, и Дмитрия Николаевича грубо пихнули на обтянутый дорогой кожей ампирный шедевр мебельного искусства. Вошедший тем временем занял место за необъятным адвокатским столом.

— Вы знаете бывшего коллежского советника Анатолия Витальевича Терентьева? — подняв на Руднева тяжелый взгляд, без предисловий спросил человек во френче.

Сердце Дмитрия Николаевича захолонуло. Неужели бывший коллежский советник вместо Киева или Парижа угадил в чекистские застенки?!

Руднев решил, что станет молчать и от всего отпираться. Если Терентьев схвачен и их обоих подозревают в контрреволюционной деятельности, расстрела все равно не избежать, как бы он ни пытался оправдываться и доказывать свою невиновность. Но если все не так однозначно — а в пользу этой зыбкой возможности говорил выбор странного места для допроса — и шанс на жизнь, путь даже лишь у кого-то одного, все-таки есть, не стоит произносить лишних слов, любое из которых может быть истолковано против них с Терентьевым.

— Знаю. Но, простите, с кем я говорю?

— Не имеет значения, — отрезал его собеседник. — Что вас связывает с Терентьевым?

Руднев молчал. Интеллигентный молодой человек совсем неинтеллигентно ткнул ему маузером в затылок.

— Отвечайте! — приказал он.

— Я не стану отвечать неизвестно кому! — уперся Дмитрий Николаевич. — Если вы из ЧК, то почему привезли меня сюда, а не на Лубянку? Если нет, представьтесь и мандат предъявите.

Мохнатые брови человека во френче слегка приподнялись.

— А вам, гражданин Руднев, не все равно, кто вас расстреляет? — спросил он.

— Если это единственная моя перспектива, то разговор окончен. Можете стрелять, — равнодушно ответил Дмитрий Николаевич и демонстративно принялся разглядывать копию Метсю.

Интеллигентный молодой человек с размаху ударил его в солнечное сплетение, а когда Руднев переломился от боли, приложил его по шее так, что Дмитрий Николаевич оказался на полу в полубессознательном состоянии.

— Поднимите! — услышал он сквозь шум в ушах.

Его подхватили под руки, швырнули на стул и плеснули в лицо водой.

— Смерть еще надо заслужить, — процедил вышедший из-за стола и склонившийся над арестованным усатый начальник.

Его лицо оказалось так близко, что Дмитрий Николаевич смог различить паутину морщин вокруг глаз, бьющуюся на виске жилку и запах крепкого табака.

Человек во френче схватил Руднева за волосы и запрокинул ему голову.

— Что это? — рявкнул он, потрясая у лица Дмитрия Николаевича той самой тетрадью с досье на наемного убийцу, которую Руднев хотел отдать Савушкину и которую сыскные изъяли у него при задержании. — Откуда это у вас?

— Я не стану с вами говорить, — упрямо повторил Руднев.

Он снова оказался на полу, и теперь похожие на земских учителей молодые люди пинали его ногами.

«В голову и в живот не бьют, и по почкам тоже, значит, убивать и калечить пока не хотят, — отметил он сквозь марево боли. — Им что-то от меня нужно… Знать бы что… И что с Терентьевым… Нужно, чтобы они проговорились… Нужно тянуть время…»

По приказу усатого избиение прекратилось. Руднева подняли и вновь усадили на стул. Человек во френче стоял перед ним, перекатываясь с пятки на носок, и выжидал, когда арестованный в достаточной степени придет в себя.

— Вас будут бить до тех пор, пока не заговорите, — объявил он, убедившись, что Дмитрий Николаевич способен воспринимать слова. — Если этого окажется недостаточно, я прикажу пытать вас более жестоко.

Руднев решил, что пора дать слабину.

— Что вы от меня хотите? — еле слышно проговорил он.

— Я хочу знать, кто заказал вам и Терентьеву нанять этого человека и для какой цели? — Усатый снова помахал перед носом Руднева пресловутой тетрадью.

Поворот оказался для Дмитрия Николаевича неожиданным. Менее всего он предполагал, что ему предъявят обвинение в посредничестве между неким заказчиком преступления и преступником.

— Мы никого не нанимали, — помотал головой Руднев. — Это просто досье из архива Анатолия Витальевича.

— Почему оно было при вас?

А вот на этот вопрос Дмитрий Николаевич не знал, как ответить, чтобы не подставить еще и Савушкина.

— Кому вы должны были его передать? — не дождавшись ответа, снова стал задавать вопросы человек во френче. — Тому человеку в балихинском доме? Кто он? Почему вы его убили?

— Я никого не убивал. И никому ничего не должен был передавать. Я случайно оказался в том доме, — простонал Руднев, понимая, что сейчас его снова начнут бить.

Но начальник жестом остановил своих интеллигентных костоломов.

Он рванул Дмитрия Николаевича за шиворот, подтащил к столу, положил перед ним лист бумаги и сунул в руку карандаш.

— Нарисуйте его! — приказал он.

— Кого? — не понял Руднев.

— Его! — Человек во френче шваркнул по столу тетрадью. — Как он выглядит?

— Я не знаю! — ответил Дмитрий Николаевич.

У него мелькнула безумная мысль, что карандаш достаточно остер для того, чтобы приставить его к горлу усатого и, прикрываясь заложником, попробовать бежать. Но мысль эта, очевидно, посетила не только его, поскольку, не успел он ее додумать, как почувствовал приставленное к затылку дуло.

— Я не знаю, как выглядит преступник из этого досье, — повторил Руднев, откладывая карандаш. — Я никогда его не видел.

— Действуйте, — процедил человек во френче, обращаясь к заплечных дел мастерам.

Дмитрия Николаевича успели ударить лишь пару раз, и тут в дверь кабинета без стука вбежал Балыба.

— Кто вам позволил войти?! — рявкнул усатый, взмахом руки прерывая экзекуцию.

Не обращая внимания на окрик, Балыба подошел к начальнику и что-то прошептал ему на ухо. Тот заметно вздрогнул и уставился на Руднева с каким-то странным выражением, в котором мешались ненависть и опасливость.

— В Бутырку его, — проговорил он, цедя слова через оскаленные зубы. — И намекните там, что это полицейский прихлебатель.

— Пшел, сука! — прошипел тюремщик и впихнул Дмитрия Николаевича в камеру.

За спиной Руднева лязгнул засов и хлопнула дверца смотрового оконца.

Дмитрий Николаевич замер, пытаясь совладать с накатившим на него отвращением к тюремному смраду и грязи, отвращением столь сильным, что оно в тот момент заглушало в нем и страх, и гнев, и всякие иные чувства.