Страница 152 из 161
Горбылев перевел взгляд на Белецкого и внимательно вгляделся в строгое аскетичное лицо, будто надеялся найти в нем подсказку, которая помогла бы ответить на вопрос, не дававший ему покоя с момента ареста.
Так ничего и не высмотрев, Александр Федорович спросил:
— Кто он?
— Фридрих Карлович Белецкий, — представил своего друга Руднев, — мой напарник, в совершенстве владеющий десятком боевых искусств, а также всевозможными видами оружия. Выдать себя за наемного убийцу ему было совсем несложно, даже с учетом полученного в ходе операции ранения.
— Хотите сказать, он оказался у меня неслучайно? — искренне удивился Горбылев. — А я-то на ошибку Мартынова грешил. Браво! Вы, гражданин Белецкий, исключительно талантливый актер, даже доктора умудрились убедить в полной потере памяти… Как я понимаю, убийство барона фон Пресслера тоже спектакль?
— Разумеется, — подтвердил Руднев и в свою очередь спросил: — Зачем вы затеяли всю это историю с убийством дипломата? Почему не ограничились кражей?.. Кстати, я верно угадал способ, которым венец был изъят из хранилища?
— Да, абсолютно верно. Профессора Верховского припугнули, и он переложил реликвию из одной ячейки в другую, а Янсонс с Балыбой вынесли ее под шумок. Что касается убийства немца, то тут все несколько тоньше. Во-первых, оно бы помогло завуалировать похищение короны, которое в контексте глобального заговора смотрелось бы малозначительной деталью. Во-вторых, убийство германского дипломата легко было списать на эсеров. Они давно грозились учинить провокацию и сорвать Брестский мир. Вместе с убийством на них бы навесили и обвинение в краже реликвии. А в-третьих, служба, которая несла ответственность за жизнь дипломата и не смогла его уберечь — то есть УГРО, — полностью бы себя дискредитировала. Это была страховка на случай, если Трепалов и его легавая свора раскопает что-нибудь лишнее. Никто бы не поверил гипотезам и выводам того, кто проявил преступную халатность. Матрос сам напрашивался на роль козла отпущения: настаивал на передаче охраны немца его ведомству, с вами, с очевидным контрреволюционным элементом, спелся. Вместо тюрьмы определил вас в больницу, откуда вы благополучно сбежали…
— И когда я сбежал, вы на всякий случай решили замарать меня так, чтобы не отмылся, и подсунули корону в мой дом, — вставил свою ремарку Дмитрий Николаевич.
— Именно так, — согласился Горбылев и с искренним интересом спросил: — Как вы догадались, что она у вас?
— Вам не хватило чувства меры, — объяснил Руднев. — После мнимого убийства фон Пресслера вы слишком яростно начали каяться в своей политической близорукости и клеймить эсеров, Трепалова и меня. Более того, в вашем дознании вдруг появились невесть откуда взятые сведения о моих связях с работниками госхранилища, взломщиками сейфов и скупщиками краденого. Стало очевидным, что вы готовите меня на роль организатора похищения. Так что, когда в моем доме по вашему приказу прошел обыск, я догадался, что вы решили повторить проверенную схему, только на этот раз не вынести, а принести венец и спрятать его у меня на Пречистенке. Конечно, в случае законного разбирательства изобличающая улика, внезапно найденная на самом видном месте, несомненно, вызвала бы подозрение в фальсификации, но до суда дело бы не дошло, ведь так?.. Знаете, чего я не понимаю, Горбылев? Зачем было нужно находить реликвию? Ведь ее отдали бы немцам.
— Не отдали бы, — возразил Александр Федорович. — После убийства дипломата Германия выставила бы России ультиматум с неприемлемыми условиями. Фактически Брестское соглашение оказалось бы разорвано. Это снимало с нас всякие обязательства, в том числе и в отношении венца Фридриха Барбароссы.
— И все равно, зачем обнаруживать артефакт, который столь важен для вашего великого вождя? Неужели вы не смогли найти надежное место, где спрятать сокровище?
Александр Федорович досадливо хмыкнул и скупо ответил, как человек, принужденный высказывать мнение, которое ему самому видится глупостью:
— Реликвию следовало возвратить в хранилище, чтобы вождь принял ее по праву власти, иначе венец терял свою силу.
Несколько секунд Руднев пристально разглядывал Горбылева, а потом спросил:
— Вы ведь не верите во всю эту эзотерику, не так ли?
— Какое это имеет значение?
— Довольно существенное. Если бы вы верили, то не пытались бы скрыть тот факт, что похищенная из хранилища корона может быть всего лишь копией легендарной реликвии.
— Что?! — вопрос Дзержинского прозвучал резко, словно выстрел, но Дмитрий Николаевич не обратил на него внимания.
Он продолжал обращаться исключительно к Горбылеву, у которого после слов о копии на мгновение поплыл взгляд, как у кулачного бойца, пропустившего сильный удар.
— О существовании второго венца вы узнали случайно. Герцог рассказал вам про партийную заначку, спрятанную в Историческом музее под видом коллекции редких артефактов, и про революционного реликта Дульского, много лет хранившего тайну революционного клада. Думаю, Герцог просил вас без лишней огласки изъять коллекцию и пресечь возможность утечки скандальных подробностей ее происхождения, а со стариком, вместе с которым когда-то бежал из ссылки, обещал договориться по-свойски. Тогда же Герцог показал вам фотографии сокровищ, среди которых вы увидели точно такую же корону, какую ваши подручные вынесли из госхранилища. Подпись на фотографии гласила, что это копия знаменитого венца Фридриха Барбароссы, сделанная по приказу Екатерины II ее придворным ювелиром. Обнаружение второй короны порождало резонное сомнение в подлинности похищенного вами экземпляра. В сущности, вам-то было все равно, но вы не могли допустить, чтобы сомнения обуяли великого и безжалостного вождя, не прощающего ошибок. Вы попытались забрать вторую корону, чем бы она ни являлась на самом деле, но венца в музее не обнаружили. Тогда вы сочли за лучшее уничтожить всех, кто знал о существовании копии. Герцог был вами уже приговорен, оставался лишь ветхий старик. Но с ним вам не повезло. Покушение сорвалось, и волей случая разбираться с происшествием взялись люди Трепалова и мы с Белецким. Опасаясь, что Дульский может упоминать при нас пресловутую копию, вы приказали Янсонсу ликвидировать дознавательскую команду. Все так?
На лице Горбылева, до этого момента хранившего выражение злой обреченности, мелькнула тень недоумения и заинтересованности.