Страница 129 из 161
На этом совещание было окончено. Трепалов отправился продумывать маршрут от вокзала и диспозицию у «Метрополя», а Савушкину поручил обеспечить Дмитрия Николаевича всем необходимым для преображения русского графа в немецкого барона. Самому же Рудневу пришлось остаться в кабинете, чтобы скрываться там до начала операции. По примеру Трепалова Дмитрий Николаевич кое-как устроился на куцем диване и неожиданно для самого себя спокойно и крепко уснул.
Через несколько часов Руднева разбудил Савушкин, который притащил в начальничий кабинет зеркало, несколько добротных костюмов, гримерное депо и что-то вроде двойного, подбитого войлоком многослойного кузнечного фартука с наклепанными металлическими пластинами. Сооружение было чрезвычайно тяжелым и громоздким, но зато полностью закрывало спину, грудную клетку и живот.
С помощью друга Дмитрий Николаевич приладил на себя импровизированный панцирь и не без труда нацепил сверху рубашку, жилет и пиджак. Вышло вполне солидно и убедительно, хотя и неудобно. Однако после непродолжительной тренировки Руднев вполне наловчился двигаться во всей этой амуниции без видимого усилия.
Разобравшись с защитой и платьем, Дмитрий Николаевич принялся колдовать над своей внешностью, пряча свою завидную шевелюру под резиновую плешь, рисуя морщины и наклеивая пушистые усы в стиле Вильгельма II
[132]
[Вильгельм II (Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский) — последний император Германской империи и король Пруссии с 15 июня 1888 года по 9 ноября 1918 года.]
. Савушкин наблюдал за ним в мрачном молчании. Неожиданно он резко поднялся и направился к двери.
— Савелий Галактионович, вы куда? — спросил Руднев, почувствовав неладное.
— Я иду к Трепалову, чтобы просить его найти вам замену, — отчеканил Савушкин.
— Стойте! — Дмитрий Николаевич вскочил и преградил другу дорогу. — Что это еще за новость?
— Вы не должны в этом участвовать!
— Савелий Галактионович, не время для сантиментов! Мы уже все обсудили!
— Никаких сантиментов! — отрезал Савушкин, пытаясь пройти мимо Руднева. — Вам идти нельзя! Вы провалите дело!
Дмитрий Николаевич рывком принудил Савушкина остановиться и пихнул на стул.
— Объяснитесь-ка, Савелий Галактионович, с чего такая резкость суждений? — потребовал он. — Неужто от Котова классовой нетерпимостью заразились?
На едкую иронию Савушкин обиду не выказал, только лицо его сделалось еще упрямее, а взгляд — решительнее.
— Дмитрий Николаевич, вы можете обманывать Трепалова или даже самому себе врать, но я вас насквозь вижу, — заявил он жестко. — Вижу и понимаю, что вами движет. Вы жаждете мести, потому что ничего другого в вашей душе не теплится, и ищите смерти, потому что терять вам больше нечего. Ваш мир рухнул. Близких у вас не осталось. Никаких надежд на будущее вы не питаете и не видите для себя никакого иного исхода, как расплатиться за смерть Белецкого и самому за ним вслед уйти.
Рудневу почудилось, что ему водой в лицо плеснули. Он ошарашенно глядел на Савушкина, а тот продолжал говорить жестокие слова, от которых у Дмитрия Николаевича заныло в груди, а в голове сбился строгий порядок мыслей.
— Вы приговорили себя, и опасность для вас уже не важна. Вы готовы броситься на нее, как солдат, не желающий сдаваться в плен, кидается на штыки. Только вот за вами другие пойдут, те, кто вам слепо доверяет. Вы не только себя, но и их погубите. Я этого не допущу! Мне нечем удержать вас на этом свете, но мой долг и моя честь требуют оградить моих товарищей от опасности, которую вы на них от своей душевной безысходности навлечете!
Савушкин наконец выдохся и теперь, тяжело дыша, с отчаянной решимостью и пронзительной болью смотрел в туманно-серые глаза друга.
— Савушкин, — растерянно спросил Руднев, — вы что же, считаете, что я преднамеренно на смерть иду?
— Да, считаю! Убежден в этом! Это ваш диагноз, если хотите!
— Я же в Бога верую, Савелий Галактионович… По христианским законам самоубийство — непростительный грех. Самоубийц не отпевают и в освященной земле не хоронят…
Савелий Галактионович покачал головой.
— Вас грех не заботит, а вот мученичество влечет. Потому что мученическую смерть вам есть за что принять, а причин выжить вы для себя найти не можете!
Несколько минут друзья сидели молча, потом Руднев тихо произнес:
— Савелий Галактионович, я постараюсь выжить ради вас… Ради того, чтобы вы не казнились и вины за собой не чувствовали… И чтобы вы еще одного друга не потеряли…
Барон фон Пресслер оказался на редкость сдержанным и понятливым человеком. Обнаружив в автомобиле своего двойника, он без обиняков задал простой и однозначный вопрос: «Man wird mich töten, nicht war?»
[133]
[Меня хотят убить, не так ли? (нем.).]
.
Руднев подтвердил, извинился за доставленные неудобства и попросил дипломата в точности следовать всем указаниям московских сыщиков. Барон не возражал. Не дрогнув ни единым мускулом, потомок славного тевтонского рода лишь приподнял шляпу, поблагодарил за приятную беседу, пожелал удачи мужественному советскому Bulle
[134]
[Полицейский, легавый (нем. жарг.).]
и исключительно шустро для своей плотной комплекции покинул автомобиль, едва тот притормозил в каком-то невзрачном и пустынном проулке.
Далее дипломатическое авто двигалось уже без остановок и, промчавшись по московским улицам с такой скоростью, что от него в ужасе шарахались извозчики и пешеходы, лихо остановилось перед арочным входом Второго Дома Советов, более известного москвичам как гостиница «Метрополь».
К автомобилю тут же подбежало четверо крепких молодых людей в фуражках с красной звездой и при оружии. Двое из них внимательно оглядывались по сторонам, третий распахнул дверцу, а четвертый помог выбраться из автомобиля полноватому, невысокому иностранцу в добротном чопорном костюме и в нелепой мягкой борсалино
[135]
[Борсалино — мужская шляпа фасона федора, отличавшегося мягкими полями средней ширины. Была популярна, особенно в США, на протяжении всего XX в. Свое название получила по названию итальянской компании, массово производившей шляпы этого фасона.]
с несколько примятыми вниз полями. Иностранец двигался неспешно и неловко — видать, укачало от быстрой езды — и, похоже, чрезвычайно переживал за свою странную шляпу, которую придерживал рукой так, что из-под локтя и опущенных полей разглядеть его лицо было практически невозможно.