Вдыхая тень зверя

Глава 27

На этот раз Пафнутий про рекомендации даже не заикнулся. Жутковатый страж заветной двери в привилегированный зал «Калинки» сверкнул мощной, что твоя наковальня, лысиной и почтительно пробасил:

— Извольте-с проходить. Очень рады!

Все тот же услужливый прохиндей Федька встретил Дмитрия Николаевича внизу лестницы и, блистая сомнительным остроумием и подобострастной улыбкой, усадил за столик, как и в прошлый раз, во втором ряду от сцены.

Заметив в руках гостя конфетную коробку, половой понимающе подмигнул, и его улыбка из сладкой сделалась приторной.

— Букет заказывать будете-с? — спросил он. — Или с этим позже подойти-с?

Невежливый гость отвечать не стал, но зыркнул так, что Федька враз уяснил: позже лучше тоже не подходить. Нимало не смущаясь, шустрый малый предложил подать шампанского и скороговоркой перечислил самые дорогие закуски. Гость, как и следовало ожидать, выбирать не стал, отделавшись любимой Федькиной фразой: «На твое усмотрение!» Официант со знанием дела кивнул, взмахнул салфеткой и, к неописуемому облегчению Дмитрия Николаевича, избавил его наконец от своего навязчивого присутствия.

В этот вечер развлекательную программу, помимо, по всей видимости, неизменных цыган и канкана, разнообразили глотатель шпаг, заклинатель огня и женщина-змея в полупрозрачном блестящем трико. Щедрая на аплодисменты публика не жалела ладоши, а, когда гнусавый конферансье объявил долгожданный выход божественной Лидии, зал и вовсе потонул в неистовых овациях.

Госпожа Жемчугова на этот раз была одета во что-то невероятно легкое и воздушное, цветом и фактурой напоминающее пенящееся и искрящееся шампанское.

Руднева она заметила сразу и приветливо улыбнулась, но все же во взгляде аквамариновых глаз мелькнула тень разочарования.

Исполнив подряд пять песен и разбив надежды дюжины поклонников, Лидия спустилась с эстрады и, не обращая внимания на страстные взгляды и жаркие перешептывания, прошла к столику, за которым сидел Дмитрий Николаевич. Тот сам подал ей стул, но шампанского предлагать не стал.

— Вы сегодня один? — спросила Лидия, даже не пытаясь кокетничать. — А где ваш друг?

— Он больше не придет, — глядя женщине прямо в глаза, ответил Руднев тем тоном, которым объявляют смертный приговор.

Пару секунд она еще надеялась, что собеседник оговорился, что сейчас он исправится и скажет: «Он не придет сегодня», но Дмитрий Николаевич так тягостно молчал, что постепенно надежда превратилась в понимание, а после — в безысходную тоску.

Лидия уронила голову на изящные руки и долго сидела так, скорбная и неподвижная. Руднев продолжал молчать. Наконец она вскинула голову и спросила:

— Он рассказал вам про тот вечер?

— Сказал, что вы танцевали всю ночь…

— Да… Да… — прошептала женщина и обхватила себя руками так, будто ей сделалось очень холодно.

Дмитрий Николаевич пододвинул к ней конфетную коробку.

— Здесь три с половиной тысячи, — сказал он. — Белецкий хотел отдать их вам, чтобы вы смогли уехать.

Лидия неуверенно коснулась коробки.

— Здесь деньги? — спросила она потерянно.

— Да. Пришлось замаскировать под шоколад. Не мог же я при всех передать вам пачку ассигнаций, завернутых в газету.

— Я не возьму! — Бывшая баронесса оттолкнула коробку, лицо ее вспыхнуло, в глазах блеснули слезы разом и злые, и горькие.

— Вы не можете ему отказать, — сухо отчеканил Дмитрий Николаевич. — Теперь уже не можете…

Лидия зажала рукой рот, сдерживая крик, рвущийся у нее из самого сердца.

— Возьмите, — голос Руднева прозвучал мягко. — Возьмите и уезжайте… И постарайтесь сделаться счастливой…

По щекам женщины беззвучно бежали слезы.

Дмитрий Николаевич налил ей шампанского и протянул бокал, но Лидия замотала головой, а потом жестом подозвала официанта и хрипло потребовала:

— Федька, водки мне подай!

— Вы плохо выглядите, Дмитрий Николаевич, — заявил вместо приветствия Горбылев, без приглашения войдя в мастерскую Руднева. — После контузии никак не оправитесь?

Из-за плеча незваного гостя выглядывал озабоченный Никифор: дескать, я не пущал, а гражданин комиссар…

Руднев взглядом велел камердинеру уйти и, когда дверь за Никифором закрылась, сухо ответил вопросом на вопрос:

— Вы пришли справиться о моем здоровье?

Слезать с рабочего табурета и обмениваться с гостем рукопожатием Дмитрий Николаевич, очевидно, не собирался. Он сидел перед неоконченной картиной, на которой светлый рыцарь уж два десятка лет не на жизнь, а на смерть бился с великолепным огнедышащим чудовищем, но кисти в руках Руднева не было, да и краска на палитре давно засохла.

— Душно у вас, — не обращая внимания на реплику собеседника, заметил начальник особо секретного отдела, — и темно как-то.

Не спрашивая дозволения, комиссар подошел к завешенному плотным одеялом окну, отдернул и раскрыл створку.

— Во-о! Так поживее…

Руднев молча, не проявляя никаких признаков раздражения, спустился с табурета, закрыл окно и вернул на место одеяло.

— У меня голова от света болит, — сообщил он равнодушно и снова спросил: — Зачем вы ко мне пришли, Александр Федорович? Можете сказать прямо, не пытаясь подхлестывать мой интерес демонстративным хамством.

Александр Федорович хмыкнул:

— Сесть хотя бы предложите?

Хозяин мастерской указал гостю на старый заляпанный краской и скипидаром кожаный диван, а сам вернулся на свой табурет.

— Дмитрий Николаевич, я пришел просить вас не оставлять дело, — отчеканил Горбылев, скромно присаживаясь на подлокотник. — Мне… нам очень нужна ваша помощь.

— Нет, — коротко бросил Руднев.

— Значит, отказываетесь дальше помогать? — уточнил чекист.

— Отказываюсь.

— Почему? — живо спросил Горбылев и, не получив ответа, высказал предположение: — Из-за погибшего друга?

Дмитрий Николаевич и на этот раз промолчал, так что Александру Федоровичу пришлось продолжать:

— Послушайте, Руднев, я не понаслышке знаю, что значит терять друзей. Многих вокруг меня и война, и революция покосила. У меня ведь тоже был друг закадычный, вместе в Чугуевском юнкерском училище погоны получили, вместе на фронт ушли… В первом же бою его у меня на глазах… Умирать стану, не забуду, как письмо его матери пытался написать, да так и не смог…

— Дело не в этом, — оборвал исповедь комиссара Руднев.

— А в чем? Советской власти служить не хотите?