Вдыхая тень зверя

Глава 24

Ехать в Петроград было решено совсем малой группой, а уже на месте по необходимости привлекать к операции питерскую милицию, для чего у москвичей имелся добытый Горбылевым мандат за подписью самого Дзержинского.

Помимо чекистки Строкиной, команда включала в себя инспектора бюро уголовного розыска Савушкина и двух гражданских — Руднева и Белецкого.

Белецкий, всю жизнь не любивший Северную столицу по какой-то и самому ему неведомой причине, на этот раз брюзжать о предстоящей поездке не стал, а, выждав подходящий момент, тихонько напомнил Дмитрию Николаевичу про два паспорта и два чемодана, которыми по завершении дела можно будет воспользоваться, решившись на марш-бросок через финскую границу. Руднев, к разочарованию друга, не ответил ни да ни нет.

Впрочем, для разочарования у Белецкого была еще одна, не менее серьезная причина: его поиски Михаила Фогта закончились ничем. В общежитии, по свидетельству соседей и коменданта, молодой человек не появлялся уже давно, и никто не знал, где он может жить.

Белецкий направился к Фогту-старшему, представился редактором университетского журнала, ожидавшим от уважаемого Михаила Ипполитовича научной статьи для ближайшего номера и желавшего заверить, что под столь интересный материал, какой они обычно получают от юного, но подающего большие надежды историка, при необходимости будет выделено две дополнительные полосы. Ипполит Эдуардович, знавший о своем отпрыске лишь то, что тот лоботряс и олух царя небесного, новости о научных трудах сына несказанно удивился, но, ослепленный родительской гордостью, подвоха не почуял и искренне посетовал, что, к превеликому своему сожалению, не знает, где проживает будущий светоч мировой науки, баловавший своим посещением отчий кров исключительно редко и только в тех случаях, когда хотел есть или нуждался в средствах.

Последним вариантом отыскать неуловимого Мигеля оставалась Ирина Верховская. Белецкому совсем не хотелось втягивать девушку во всю эту мутную историю, но делать было нечего, и он отправился по адресу арестованного профессора.

Тщательно продумывая предстоящий тяжелый разговор, Белецкий поднялся по некогда парадной лестнице и постучал в дверь. Ее открыла сильно пожилая женщина с испуганным лицом и, пряча глаза, залопотала, что Адриана Ростиславовича дома нет и, когда будет, ей неведомо. Белецкий назвался и на старорежимный лад попросил доложить о себе Ирине Адриановне. Интеллигентные манеры и речь Белецкого произвели на старушку настолько благоприятное впечатление, что она впустила его и даже предложила чаю. Белецкий вежливо отказался и повторил свою просьбу повидать госпожу Верховскую.

Пожилая женщина, оказавшаяся Ирочкиной няней, всхлипнула и запричитала, что лапушка-барышня бог весть куда уехали, ничегошеньки не сказав своей старой нянюшке. Белецкий попытался выяснить подробности, но старушка толком ничего не знала и смогла лишь сообщить, что вчера под вечер к барышне явился Мишенька Фогт — такой приятный молодой человек, да только больно робкий, все никак не решится нашей голубке предложение сделать. Застенчивый кавалер пришел не один. С ним был какой-то неизвестный няне господин, сразу видать, из бывших, очень серьезный и строгий. Гости и барышня имели непродолжительную беседу, которую почтенная старушка, естественно, подслушивать не посмела, и после Ирина Адриановна попросила помочь ей собрать вещи. Няня, как ни выспрашивала у своей любимицы, куда та собралась на ночь глядя, ответа не получила. Девушка лишь всплакнула, поцеловала морщинистую щеку старушки, велела не волноваться и пообещала при первой возможности дать о себе знать.

Белецкий задал пожилой женщине еще несколько вопросов, надеясь хотя бы получить представление о спутнике юного Фогта, но и с этим няня помочь не смогла. К гостю она не присматривалась, да и глаза у нее слабоваты стали, и память уже не та, одно может сказать: человек солидный, возраста зрелого и обращения обходительного, не то что эти голодранцы-большевики, прости господи!

В общем, розыски Белецкого не только не прояснили местоположение Михаила Фогта, но и подкинули сыщикам еще одну тревожную загадку. Дмитрий Николаевич, фактически пообещавший Ирине Верховской свою защиту и покровительство, но теперь не имеющий возможности взяться за розыски девушки самостоятельно, попросил Трепалова не откладывать поиски молодых людей, и тот пообещал приступить к делу сразу, как только ночной поезд на Петроград тронется в путь.

Отойти от перрона поезд должен был в десять вечера. К этому времени командированной команде требовалось собраться в полном составе, поэтому к семи часам уполномоченный Горбылевым Трепалов отправился к Строкиной с настоящим распоряжением и инструкциями. Поскольку из соображений секретности было решено, что все четверо сядут в поезд порознь и поедут в разных вагонах, Дмитрий Николаевич настоял, чтобы к Строкиной они пошли все вместе и согласовали свои действия у нее на квартире.

Помимо необходимости обсудить планы, настойчивость Дмитрия Николаевича объяснялась еще одной причиной, признаваться в которой он и себе-то самому не хотел и которая заключалась в наивной, как сам он понимал, надежде, что официальное совещание при свидетелях вытравит тягостную и болезненную неловкость в отношениях между ним и Анной.

Желая остаться незамеченными, сыщики прошли к маленькому двухэтажному дому в Газетном переулке за Успенской церковью внутренними дворами, намереваясь подняться в квартиру черным ходом.

Проходя мимо дровяного сарая, дверь которого была приоткрыта, Руднев вспомнил, какая холодная и сырая у Анны квартира и как женщина жаловалась на злого и жадного дворника, отказывающего ей в дровах. Не в силах противостоять душевному порыву, Дмитрий Николаевич буркнул своим спутникам какое-то невнятное объяснение, попросил подождать на лестнице и решительно направился к сараю, чтобы прихватить оттуда охапку дров. Он был уверен, что никто из соседей Анны не примет приличного вида гражданина за вора и возмущаться не станет, а если в сарае окажется не сосед, а дворник, так это еще лучше. Дмитрий Николаевич был всерьез настроен надавать вредному мужику по шее, да так, чтобы тому впредь стало неповадно обижать хрупких одиноких женщин, пусть даже те расхаживают в галифе и проповедуют феминизм.