Страница 76 из 93
ГЛАВА 30 СЕРГЕЙ В АМФИТЕАТРЕ ПАМЯТИ
ГЛАВА 30 СЕРГЕЙ В АМФИТЕАТРЕ ПАМЯТИ
Быть другом такого человека, как Север Николаевич Кречетов — каждодневный, осознанный выбор. Это не спасательство, а скорее тяготение к орбите мощного космического тела. Север интеллектуально безупречен: споры с ним напоминают фехтование, где каждое слово отточено, а позиция стоит на фундаменте жёсткой логики. Он никогда не поддакивает и не боится высказывать мысли, от которых у других начинает дёргаться глаз. Эта холодная избирательность в людях подкупает, а осознание того, что непреступный и тяжёлый человек выбрал тебя своим доверенным лицом, неизбежно тешит эго.
Но существует зона отчуждения. Марина. Имя, превращающее эрудита Кречетова в руины. И самое ироничное в том, что не всегда это имя могло произнестись вслух, чтобы крутануть барабан русской рулетки в голове Севера.
Сергей чувствует сильный запах алкоголя, а в действиях Кречета появляется натужная расслабленность. И если внешне он выглядит спокойным и радостным, то в глазах отражается открытая рана, которая заставляет разлагаться в прямом эфире. Какой он друг, если не догадался, что Север последние полчаса вместо пива осушал что покрепче.
На балконе становится холодно, но этот холод меркнет перед тем, какая колючая стужа излучается Севером. Он стоит, вцепившись в перила, словно это единственное, что костяшки пальцев побелели, превратившись в острые выступы. За столько лет дружбы Сергей на каком-то бессознательном уровне начинает чувствовать, когда нужно вмешаться. Когда красная кнопка нажата, баллистическая ракета вот-вот отправится в цель под названием Север Кречетов.
— Север, отдай телефон, — говорит Сергей спокойно, но в голосе слышится лёгкое предупреждение.
Север замирает. В его профиле, освещённом серебряным светом луны и редкими всполохами уличных фонарей, читается такое отчаяние, что у Сергея внутри всё сжимается. Первая фаза в её полном преддверие.
— Нет, — цедит Север.
Слово звучит, как хрип. Сергей делает шаг вперёд, ближе, и в этот момент Север опасно подаётся вперёд, за пределы безопасности. В его глазах такая зияющая пустота, в ней нет места ничему светлому, только всепоглощающей боли.
Сергей рывком, грубо, хватает друга за ворот рубашки. Как только Север оказывается на безопасном расстоянии от окна, Волков тут же закрывает то и нервно выдыхает.
— Почему я не догадался сделать это раньше? — Сергей тушит сигарету о пепельницу, чувствуя, как внутри всё дрожит от накатившего адреналина.
Он бросает быстрый, предостерегающий взгляд на Артемия. Парень застыл, не дыша, и Сергей понимает: всё, финал. Теперь либо Артемий станет следующим доверенным лицом, либо Север уничтожит его. С учётом того, что внешнее сходство явно являлось спусковым крючком, второй вариант звучит куда более правдоподобно.
— Тёма, возвращайся в гостиную, — бросает Сергей, не оборачиваясь. — Пока Север не решил, что ты и есть корень всех его бед.
Стоит только парню выйти с балкона и скрыться за плотной шторой, как Сергей слишком по-хозяйски заходит в чужую спальню, куда затаскивает Севера, закрывая балкон насовсем. Он шарит рукой по стене в поиске выключателя. Резкий, неестественно яркий свет заливает комнату. От этого света глаза болят, и Север вместе с Сергеем инстинктивно жмурятся, как кроты, вытащенные из уютной норы.
Север опускается на край кровати, закрывая лицо руками. Но после грязно, смачно ругается, снимает мешающие его драматичному моменту очки и вновь скрывает покрасневшие глаза за ладонями.
— Если ты хотел, чтобы я оценил твои актёрские способности, то я их оценил ещё давно. А вот Артемию такая картина думаю не по нраву.
Серый не церемонится. Он не ищет слов утешения, не рвётся поддерживать друга в классическом понимании этого слова. Они проходили этот сценарий не раз и не два, и Сергей знал наверняка: Северу не нужны слова поддержки. Ему нужно почувствовать этот липкий, жгучий стыд. Только через него он снова мог взять себя в руки и собраться воедино.
Сергей неторопливо проходит вглубь спальни, прислоняется плечом к косяку, оглядывая комнату. Его взгляд цепляется за детали: приоткрытый шкаф, смятое покрывало, холодный отсвет ночника на стекле столика.
— Тебе не хватает гитары и твоих унылых песен, чтобы прочувствовать весь антураж этих особенных закрытых похорон, — продолжает Сергей, не сводя с друга внимательного, почти изучающего взгляда.
Он мысленно отсчитывает секунды, слушая тишину и далёкий, приглушённый шум города, пробивающийся сквозь закрытые окна.
— А что тебе не нравится в закрытых похоронах? Мне кажется очень концептуально, — Север пытается шутить. Сергей прагматик, и он прекрасно знает, что за этим слабым смешком скрывается последняя досочка, на которой балансирует Север.
— Наверное то, что это уже третьи на моей памяти, — сухо бросает он, не отводя взгляда, — Ты не находишь, что для одного человека это перебор?
— Марина бы сказала, что я заслужил, — уверено произносит мужчина.
Сергей шумно выдыхает, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается.
Север долгое время хранил в себе первопричину разрыва, а Сергей, уважая границы, не лез и не распрашивал.
Для него их связь и разрыв были странным, замкнутым циклом: три года блаженства вместе, два года, похожих на затяжной запой, и последующий год с мучительной ломкой, где каждый хотел вернуться к другому, но натыкался на стеклянную перегородку, об которое разбивал в кровь лицо.
У других людей всё случается от ненависти до любви, а у этих двоих мир вывернулся наизнанку. От любви до ненависти им хватило полшага, после которого ничего не было, кроме пропасти.
Они напоминали двух людей, которые пытаются встретиться в дверях, но всё время разминаются. Когда Марина была готова простить, забыть и вернуться, Север ещё не остыл от собственной гордыни — он выставлял её за дверь, сбрасывая на неё тонны ярости, словно пытаясь выжечь калёным железом её влияние на свою жизнь. А стоило ему, спустя месяцы, осознать пустоту и прийти с протянутой рукой, как дверь оказывалась заперта. Марина ждала, но не впускала. Она научилась жить в своей собственной тишине, где для него не осталось места, и встречала его не криком или претензиями, а пугающим, абсолютным спокойствием. И её смирение с тем, что им невозможно быть вместе, било куда сильнее.