Страница 48 из 93
Он хочет уже положить телефон обратно. Предать забвению этот порыв любопытства. Притвориться, что ничего не видел. Но у судьбы свои планы. Телефон вибрирует прямо в руке — Артемий чуть не выронил его. Номер определился сразу, но Тёма даже не успевает осознать, кто звонит, как в следующую секунду события начинают происходить так быстро, словно кто-то проматывает киноленту. Двери в отдел открываются слишком резко, чтобы Тёма успел сделать хоть что-нибудь. Он лишь застывает на месте, как олень перед фарами огромной фуры и смотрит на силуэт Севера Николаевича в дверном проёме: тот держит у уха кнопочный телефон. Тот самый, по которому вахтёр связывается с сотрудниками, если возникают какие-то вопросы. Артемий узнаёт его моментально по потёртому корпусу. Север, который никогда ни у кого ничего не просил, — попросил телефон у вахтёра. Феноменально.
Наставник нажимает на кнопку сброса вызова. Телефон в руках Артемия, высветивший контакт звонившего как «Валентин Витальевич Власов ЧОП», перестаёт вибрировать. Лишь оповещает о новом пропущенном звонке. У Артемия кружится голова, а в горле застревает тошнотворный ком.
Он не сразу замечает, что рядом с наставником стоит кто-то ещё: охранник незаинтересованно наблюдает за происходящей картиной, а после обыденно произносит:
— Нашёлся!
— Нашёлся, — повторяет без радости Север, не спуская глаз с Артемия, а после передаёт кнопочный телефон обратно его владельцу. — Благодарю за помощь, больше не смею Вас отвлекать.
— Север, закроешь тогда здание сам, а я пойду, — он прячет телефон в кармане штанов.
— Конечно, никаких проблем.
Валентин Витальевич кивает, передаёт связку ключей в руки Севера, разворачивается и, чуть припадая на левую ногу, шагает к лифту. Каблуки его ботинок простучали по коридору неровным ритмом и скрылись за поворотом. Последний человек, который мог спасти Артемия от праведного гнева прямо сейчас уходит на глазах. Он немощно поднимает взгляд на камеру, одиноко висящую под потолком кабинета.
— Не работает, — Север следит за взглядом парня, скрещивая руки на груди.
Что ж, видимо, конец действительно близок. В голове у Артемия два вопроса. Первый: как, чёрт возьми, он не услышал шагов? Ни шороха, ни скрипа — словно Север Николаевич и охранник материализовались прямо из темноты коридора. И если можно списать на то, что наставник умеет подкрадываться и оставаться незамеченным, то Валентина Витальевича не услышать — трудно. Второй вопрос — беспокоящий гораздо сильнее, — что с ним сделает Север. Убьёт на месте или сначала снимет с него кожу, сантиметр за сантиметром? Судя по взгляду — варианты равно возможны.
Артемий хочет уже поскорее избавиться от чужого телефона. Отшвырнуть, отдать, бросить обратно в ящик, сделать вид, что ничего не было. Но собственное тело отказывается слушаться. Руки онемели, а пальцы словно свело судорогой. Он стоит, не в силах пошевелиться, под взглядом холодных голубых глаз — и впервые в жизни понимает, что значит «окаменеть». Да уж, с Севера Кречетова можно смело писать портрет Медузы Горгоны. Только вместо змей в волосах — идеальный пробор. И взгляд, обращающий в камень не хуже античного оригинала.
Он чувствует, как из Севера Николаевича вырывается неведомая зверюга, которую он, Артемий, уже будил однажды. И вот, пожалуйста, разбудил снова. Только в этот раз она кажется ближе, злее и голоднее. А останавливающих стоп-кранов рядом никаких.
По комнате разносится тяжёлый, переполненный злобой вздох. А следом — тяжёлые шаги. Медленные, с эхом, которое стремительно нарастает при приближении. И каждый глухой удар каблука об ковролин отдаётся тупой болью у Артемия где-то в животе. Он вжимает голову в плечи, опускает взгляд в пол, боясь даже глаза поднять. Север неумолимо подходит ближе, как надвигающийся ураган, который в следующую секунду может смести полгорода.
Чужие шаги обрываются слишком резко, словно последний гвоздь в крышку гроба Артемия забит. Тишина, наступившая следом, хуже любого звука. Она звенит, разрушает, ломает, забирается под кожу. Тёма даже перестаёт дышать. Внутри тлеет надежда, что если он замрёт и будет вести себя достаточно тихо, если Север Николаевич не услышит его сбившееся дыхание, то может наставник просто пройдёт мимо. Как в игре в прятки: зажмурился — и тебя нет. Ей-богу, детский сад. Вот только Артемий как на ладони, и прятаться совершенно негде.
Он чувствует тяжесть чужой ладони на своей макушке. Север Николаевич обманчиво ласково приглаживает светлые пряди на затылке, а в следующую секунду сжимает их в кулак. Словно гладит собаку, прежде чем схватить за шкирку.
Оцепенение слетает, как по щелчку. Боль резкая, отрезвляющая, и Артемий шипит. Пальцы, только что сжимавшие чужой телефон, разжимаются сами собой — тело включается раньше разума, пытаясь дотянуться до руки наставника, чтобы освободиться. Но Север быстрее. Ловким движением он перехватывает свой телефон и, взглянув на экран, хмыкает. Артемий лишь краем глаза замечает, как длинные пальцы стискивают корпус смартфона крепче положенного.
— Тебя не учили, что в чужих вещах роются только крысы? — несмотря на оскорбление, голос его непривычно ласковый. — А ты ведь не крыса, Вересов. Ты же у нас хороший мальчик, который следует правилам. Что ты успел увидеть?
Север Николаевич не просто спрашивает — он явно прощупывает, насколько глубоко Артемий успел залезть в чужую личную жизнь.
Тёма поднимает голову и упрямо смотрит в глаза напротив — в самую бурю. Он видит, как наставник давится своей обидой и злобой. Видит, как эти чувства мешаются в одно убийственное месиво. Как это отображается не только в глазах, но и в теле, напряжённом до предела.
Что задело Севера сильнее? То, что он, Артемий, позволил себе такую наглость? Или то, что ему написала Марина? Или — самое страшное — что он это прочитал?
— Север Николаевич, — натяжение на макушке усиливается, Север сжимает волосы крепче, словно наказывает за саму попытку заговорить. — Отпустите.
Наставник взгляда не отводит. Холодные, как декабрьское небо, глаза впиваются в Артемия, изучая, смакуя его страх. Чёртова чёрная дыра в человеческом обличье. Ему всё мало. Видно, как он упивается этой властью, но никак не может насытиться.
— А ты попроси, — произносит он, растягивая слова. — Вежливо. Докажи, что ты послушный Щенок.
Артемий молчит, сжимает губы в тонкую линию. В голове, как заезженная пластинка, бьётся одно и то же: «Не проси, не проси, не проси». Но голова болит так, что перед глазами уже плывут разноцветные пятна.