Страница 88 из 107
Глава 56. Париж, первый день
Лина проснулась в незнакомой постели.
Секунду она не понимала, где находится — белый потолок, лёгкие шторы, запах цветов с балкона. Потом повернула голову и увидела Алекса. Он спал на спине, раскинув одну руку, и улыбался во сне.
«Париж», — вспомнила она. — «Я в Париже».
Она тихо встала, накинула его рубашку и вышла на балкон.
Город просыпался. Розовый рассвет подсвечивал крыши, где-то вдалеке виднелся шпиль Сакре-Кёр, а снизу доносился запах свежей выпечки — соседняя буланжери уже работала.
«Я в Париже, — повторила она про себя. — У меня получилось».
Внутри что-то кольнуло — не боль, а странное, щемящее чувство, похожее на ностальгию по тому, что ещё не ушло. Она взяла телефон, открыла чат с Джинной.
«Доброе утро. Тут красиво. Я не выспалась, но это пройдёт. Квартира классная. Алекс спит. Скоро пойдём за круассанами. Ты как?»
Ответ пришёл почти сразу — Джинна, видимо, тоже не спала.
«Нормально. Вчера чуть не сожгла яичницу, Брайс спас. Мы скучаем. Кайн звонил, спрашивал, как у тебя дела. Я сказала, что ты ещё не освоилась. Он сказал: «Передай, что я тоже скучаю». Передаю».
Лина улыбнулась, прижала телефон к груди.
— Ты чего встала? — раздалось сзади.
Алекс стоял в дверях балкона, заспанный, в одних штанах, с взлохмаченными волосами.
— Смотрю на Париж, — ответила она.
— Нравится?
— Пока не знаю. Но первые впечатления — хорошие.
Он подошёл, обнял её сзади, уткнулся носом в макушку.
— Ты пахнешь утром.
— Это кондиционер для белья.
— Нет, — он поцеловал её в висок. — Это ты.
Она засмеялась.
— Пойдём завтракать. Я хочу круассан.
— С шоколадом?
— С шоколадом.
Они оделись и вышли. Город встретил их солнцем и голосами — где-то разговаривали по-французски, быстро, тараторя, как будто боялись не успеть. Лина сжимала руку Алекса и не отпускала.
— Я тут никого не знаю, — сказала она.
— Зато знаешь меня.
— Этого мало.
— Пока — да. Но будет больше.
Они зашли в буланжери. Пахло хлебом, маслом, ванилью. Лина заказала два круассана на ломаном французском, продавщица улыбнулась и спросила что-то ещё. Лина не поняла, растерялась.
— Она спрашивает, хотите ли вы кофе, — перевёл Алекс.
— А, да. Два.
Они вышли с бумажными пакетами и стаканами кофе, сели на скамейку у небольшого сквера.
— Тебе страшно? — спросил Алекс, откусывая круассан.
— Немного. Но уже меньше, чем вчера.
— Это прогресс.
Она посмотрела на небо — чистое, голубое, с редкими облаками. Потом на Алекса — он жевал круассан и крошил на рубашку.
— Ты весь в крошках, — сказала она.
— Утром я неаккуратный. Привыкай.
Она стряхнула с него крошки, поцеловала в щёку.
— Привыкну.
Весь день они распаковывали коробки.
Алекс оказался педантичным до ужаса — он знал, где должна стоять каждая тарелка, в каком порядке висеть рубашки и какую сторону кровати он занимает. Лина сначала пыталась спорить («Зачем тебе три вида ложек?» — «Для разных супов» — «Ты не ешь суп» — «А вдруг начну?»), но к обеду сдалась и просто подавала ему вещи.
— Ты тихая, — заметил он.
— Думаю.
— О чём?
— О том, что я теперь здесь живу. Что у меня нет своей комнаты, своего угла. Всё общее.
— Это плохо?
— Не знаю. Не привыкла.
Алекс отложил стопку полотенец и сел рядом.
— Хочешь, я выделю тебе комнату под кабинет? Там стоит старый письменный стол. Можешь делать с ним что хочешь — перекрасить, завалить бумагами, поставить на него веник.
— Веник мы не взяли.
— Я заметил.
Она засмеялась. Немного, но легче стало.
Ближе к вечеру они заказали ужин. Лина сидела, поджав ноги, и смотрела в окно. Там зажигались огни, где-то гудел мотоцикл, и пахло жареным луком — кто-то готовил ужин.
— Ты грустишь, — сказал Алекс.
— Есть немного.
— По Джинне?
— По всему. По дому, по реке, по этой дурацкой скамейке у подъезда, где мы сидели с ней в три ночи и болтали ни о чём.
— Это нормально.
— Понимаю. Но всё равно воспоминания терзают.
Она съела последнюю вилку пасты, вытерла руки салфеткой и откинулась на спинку дивана.
— Алекс, а ты скучаешь по чему-нибудь?
Он задумался.
— По тишине.
— Какой тишине?
— Внутренней. Когда просыпаешься и знаешь, что день твой. Никто не попросит открыть окно или переставить кружку с места на место.
— Я попрошу.
— Вот я об этом и говорю, — он улыбнулся.
Она хотела обидеться, но передумала.
Через время Алекс ушёл в душ. Лина осталась одна в спальне, сидела на краю кровати и смотрела на свои руки. День был длинный. Слишком длинный для первого дня в новом городе.
Она уже хотела лечь спать, когда заметила на тумбочке маленький бархатный мешочек, которого утром не было. Рядом — белый конверт без подписи.
Она взяла мешочек, высыпала на ладонь. Серебряный браслет. Тонкая цепочка, а на ней — подвеска в виде звезды. Точно такой же, как тот, который она потеряла в общежитии за неделю до отъезда.
Дыхание перехватило.
Она развернула конверт, вытащила сложенный втрое листок. Узнала почерк Джинны — мелкий, чуть наклонный, с круглыми «а» и длинными хвостиками у «д».
Она начала читать.
«Линочка, моя хорошая.
Если ты читаешь это письмо, значит, ты уже в Париже. Значит, переезд состоялся. Значит, ты сидишь где-то в новой квартире, грустишь и не знаешь, куда деть руки. Я тебя знаю. Ты всегда не знаешь, куда деть руки, когда грустишь.
Я не умею писать длинные письма. Ты знаешь. Мы всегда говорили всё в лицо, даже когда ругались. Но тут — не получается в лицо. Тут — расстояние. И я боюсь, что если позвоню и начну говорить это по телефону, то разревусь и ничего не скажу. А написать — проще. Написал, отправил, и можно не видеть, как у тебя текут слёзы.
Лин, ты — моя лучшая подруга. Это не просто слова. Это факт, который не изменится, даже если мы будем жить на разных континентах. Ты была рядом, когда я поступила в универ и никого не знала. Ты тащила меня на дискотеки, хотя я ненавидела дискотеки. Ты держала меня за руку, когда я плакала из-за оценок. Ты первая узнала про Брайса. Ты первая, кому я позвоню, если он сделает мне предложение. Ты первая, кого я возьму в крёстные своему ребёнку, если он у меня когда-нибудь будет.
Ты — моя семья. Не по крови. По выбору. А это, знаешь, иногда даже крепче.