Страница 7 из 16
Когда она вышла, вытираясь полотенцем с запахом хозяйственного мыла, то поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз так расслаблялась по утрам. В Москве душ был функцией – быстро, эффективно, семь минут максимум, и дальше бежать. Здесь же время текло по-другому. Медленнее. Глубже.
Она переоделась в чистые джинсы и светлую льняную рубашку, которую взяла почти случайно – в Москве никогда не носила льна, слишком мнётся. Собрала волосы в низкий хвост, посмотрела на себя в зеркало. Без косметики, без строгой укладки – просто она. Странно непривычно.
Телефон завибрировал настойчиво. Анна посмотрела на экран – Марина звонила в третий раз за утро.
Нельзя откладывать. Она вышла на маленькое крыльцо с задней стороны библиотеки, где росли кусты сирени, и приняла звонок.
– Наконец-то! – голос Марины был напряжённым, усталым. – Я уже думала ехать за тобой с санитарами.
– Прости. Телефон был наверху, я в душе была.
– Ладно. – Марина выдохнула, и Анна услышала, как она прикуривает сигарету. Марина курила только в моменты сильного стресса. – Слушай, у нас катастрофа.
– Я знаю. Заказчик с иконой ушёл.
– Не только он. Ещё двое позвонили сегодня утром. Спрашивают, когда ты вернёшься, могу ли я дать гарантии по срокам. Я сказала неделю. Они сказали, что подумают. – Пауза, затяжка. – Аня, они уйдут. Я чувствую. У них есть варианты – Волковы, «Наследие», даже Петренко из Питера готов взяться.
Анна прислонилась к перилам, глядя на яблоневый сад за забором. Белые цветы осыпались под лёгким ветром, как снег. Красиво. Спокойно. Совсем не похоже на её обычное утро, когда первые полчаса после пробуждения она тушила рабочие пожары.
– Сколько мы потеряли? – спросила она.
– С иконой – триста тысяч. Если уйдут ещё двое – ещё четыреста. Итого семьсот. Это почти половина квартальной выручки.
Цифры были болезненными. Они с Мариной вкладывали в мастерскую пять лет – репутацию, связи, оборудование. «Возрождение» было их детищем, их гордостью. И вот за один день всё могло пойти под откос.
– Когда ты возвращаешься? – В голосе Марины прозвучала не просьба, а требование.
Анна сжала перила. Занозистое дерево кололо ладони.
– На месяц, – сказала она тихо.
Долгая пауза. Очень долгая.
– Что? – Голос Марины стал металлическим.
– Месяц. Это условие завещания. Я должна прожить здесь месяц и вести библиотеку, иначе наследство уходит государству.
– Библиотеку?! – Марина почти закричала. – Анна, ты реставратор, а не библиотекарь! У нас контракты! Обязательства! Клиенты! Я не могу тянуть это одна!
– Я знаю, – Анна закрыла глаза. – Поверь, я понимаю. Но выбора нет. Если я уеду раньше – теряю всё. А это здание стоит пять миллионов минимум. Плюс земля, плюс книжный фонд. Плюс…
– Плюс нам наплевать на это здание, когда мы потеряем мастерскую! – Марина явно была на грани срыва. – Ты понимаешь? Если уйдут клиенты, мы закроемся через полгода! Все эти пять лет – коту под хвост!
Анна молчала. Потому что Марина была права. Абсолютно, холодно, математически права. Рациональное решение – вернуться в Москву, плюнуть на наследство, спасти мастерскую.
Но она не могла.
Не из-за денег. Не из-за здания. А из-за того, что тётя Вера попросила. Последняя просьба человека, который любил её всю жизнь, а она в ответ звонила раз в два месяца. Который оставил ей не просто наследство, а шанс. Шанс на что – Анна пока не понимала. Но она чувствовала, что должна остаться.
– Марина, – сказала она спокойно, – давай так. Месяц. Ты делаешь первичные осмотры, фотографируешь, присылаешь мне. Я консультирую онлайн, даю рекомендации. Простые реставрации берёшь сама – ты справишься, ты уже три года со мной работаешь. Сложные – откладываем или отдаём на субподряд.
– Клиенты не будут ждать.
– Некоторые будут. Мы лучшие в этой нише. Куда они денутся?
– К Волковым, я же сказала!
– Волковы быстрые, но качество у них так себе. Помнишь икону Казанской Божией Матери, которую они испортили в прошлом году? Все помнят. Наши клиенты не пойдут к ним, если им нужна настоящая работа.
Марина выдохнула дым – Анна слышала это по телефону.
– Ладно, – сказала она устало. – Попробуем. Но если через две недели всё посыплется – ты бросаешь эту библиотеку и возвращаешься. Договорились?
– Договорились.
– И ты мне должна. Ящик французского вина.
– Два ящика, – пообещала Анна.
Они ещё двадцать минут обсуждали детали – какие заказы в работе, какие на подходе, как организовать удалённое взаимодействие. Разговор был деловым, чётким, без эмоций. Так они всегда работали – по делу, без лишних чувств.
Но когда Анна положила трубку, то почувствовала не облегчение, а странную пустоту. Марина ни разу не спросила, как она держится после смерти тёти. Не спросила, тяжело ли ей одной. Не предложила поддержку.
Только работа. Контракты. Деньги.
«Ты сама такая, – напомнил внутренний голос. – Сколько раз ты точно так же говорила с клиентами? Без личного, только дело. Вы с Мариной одинаковые».
Анна поёжилась, хотя утро было тёплым.
Барсик вышел на крыльцо, потёрся о её ногу – уже сытый, просто решил составить компанию. Анна подняла его, устроила на руках. Кот тяжёлый, тёплый, урчащий. Она уткнулась лицом в его шерсть.
– Что я здесь делаю, Барсик? – тихо спросила она.
Кот промолчал, но его мурчание было красноречивым: «Выясняй сама, человек. Я просто кот».
К половине десятого Анна успела привести себя в порядок, приготовить себе кофе (эспрессо, двойной, без сахара – как обычно) и протереть столики в кафе. Всё было готово к открытию, кроме одного – витрина для выпечки стояла пустая.
Нотариус говорил, что Маша Сорокина приносит свежую выпечку каждое утро. Но что, если она не придёт? Что, если после смерти тёти Веры их негласный контракт перестал действовать? Анна не знала телефона Маши, не знала адреса её пекарни. Она вообще ничего не знала о том, как ведётся эта библиотека.
Тревога нарастала с каждой минутой. Анна ходила из угла в угол, проверяла телефон, смотрела в окно. Девять пятьдесят пять. Пятьдесят восемь. Без двух десять.
Что, если никто не придёт? Что, если жители Цветочного не хотят, чтобы чужая москвичка вела их любимую библиотеку?
В боковую дверь – ту, что вела с улицы прямо в подсобку – постучали. Три коротких стука, потом пауза, потом ещё два. Какой-то особенный стук, видимо, опознавательный.
Анна кинулась открывать.