Страница 39 из 69
Впервые за всю эту войну я почувствовала не просто опасность. Я почувствовала смертельный, физический страх. И поняла, что правила игры снова изменились. Теперь это была не только юридическая битва. Это была борьба за выживание. И первое, что нужно было сделать — любой ценой узнать, где Степа. А второе — немедленно убрать из зоны досягаемости все острые предметы и спрятать ключи от машины. Потому что пьяный монстр на диване мог проснуться в любую минуту.
Я стояла в тени дверного проема и смотрела на него. На этого человека, растянувшегося на нашем диване в гостиной за полмиллиона. Его рот был приоткрыт, из него вырывалось хриплое, прерывистое похрапывание. Одна рука бессильно свесилась, пальцы почти касались пола. На лице — бледность, пот, размытые черты алкогольного забытья.
Я не узнавала его.
Это была не та метаморфоза, когда человек стареет или болеет. Это было что-то иное. Будто под тонкой, привычной кожей Сергея — все это время жил и рос кто-то другой. Чужой. А сейчас, в пьяном угаре и ярости, этот чужой просто разорвал привычную оболочку и выполз наружу во всей своей уродливой наготе.
Я прожила с этим человеком двадцать пять лет. Двадцать пять! Да всю жизнь, считай! Мы спали в одной постели. Я засыпала под звук его дыхания. Я знала, как он морщит нос, когда пьет слишком крепкий кофе, и как смешно сопит, когда простужен. Я рожала от него двоих детей. Переживала с ним его первые бизнес-провалы и первые серьезные победы. Мы вместе выбирали обои для этой самой гостиной, споря об оттенках бежевого. Я помнила его руки — такими, какими они были в двадцать лет, и такими, какими они стали сейчас, — на моей коже…
Как? Как все это могло в один миг перевернуться? Куда делся мой человек? Тот, который мог быть нежным, который переживал за детей, который, бывало, приносил мне чай в постель просто так? Был ли он вообще? Или это была просто удобная для него роль? Роль примерного семьянина, которую он играл ровно до тех пор, пока ему было комфортно. А как только появилась возможность сбросить маску — без последствий, как он думал, — он сбросил ее без сожаления.
Что с ним случилось? Деньги? Власть? Уверенность в своей безнаказанности, которая разъела все человеческое, как кислота? Или этот чужой, этот монстр с холодными глазами и пьяными угрозами, сидел в нем всегда? Дремал где-то глубоко, а я, слепая и влюбленная, просто отказывалась замечать трещины в его лицемерной оболочке? Может, та самая первая «Кристина» десять лет назад была не случайностью, а первым звоночком? А я, убаюканная его извинениями и подарками, просто затыкала уши?
От этих мыслей становилось физически плохо. Горло сжимал спазм. Это было не просто предательство. Это было крушение всего. Вся моя жизнь, все воспоминания, вся любовь, боль, радость — все это было с ним.
А теперь выяснялось, что «он» — это мираж. Призрак. А настоящий он — вот он, на диване, воняющий перегаром и обещающий меня уничтожить.
От этого осознания мир не рухнул. Он стал плоским, черно-белым и абсолютно беззвучным. Как в глухонемом кино. Я смотрела на спящее тело на диване и не чувствовала ничего. Ни любви, ни ненависти, даже страха теперь не было. Была пустота. И в этой пустоте рождалось одно-единственное, хрупкое, но твердое знание.
Тот человек, которого я любила, — мертв. Его, возможно, никогда и не было. А этот, здесь, — враг. Самый опасный из всех возможных, потому что он знает обо мне все. Знает, где я сплю. Знает, что я люблю есть на завтрак. Знает, как напугать меня до полусмерти. И играет на этом.
И с врагом не живут под одной крышей. Не делят воспоминания. С врагом — воюют. На уничтожение.
Я аккуратно отступила из гостиной и пошла наверх. В комнату Степы. Я закрыла дверь, села на его кровать, обняла его подушку, пахнущую детским шампунем, и стала планировать не бракоразводный процесс, а эвакуацию. Потому что дом, в котором спит враг, — больше не дом. Это поле боя. А на поле боя оставаться на ночь — самоубийство. Особенно когда враг только что пообещал, что я могу не проснуться.
Вот только перед этим следовало сделать один звонок…