Страница 38 из 69
Глава 27
Было глубоко за полночь, но новостей о сыне так и не было. Я вся извелась. Металась по пустому дому раненым зверем.
Дом был пуст. Как после ядерной войны. В нем остались только призраки: отблеск елочных гирлянд на идеально чистом полу, запах вчерашнего кофе, который уже казался затхлым, и гуляющие сквозняки в огромных комнатах.
Каждый звук — скрип паркета, гул холодильника — отдавался в тишине гулким, пугающим эхом. Эта роскошь, эта выверенная до миллиметра красота, которую я когда-то так любила, теперь давила. Она была похожа на шикарную, стерильную ловушку.
Я ходила из комнаты в комнату, не находя себе места. Руки сами тянулись к телефону — позвонить свекрови, спросить, как она, успокоилась ли. Нет ли новостей? Но я останавливала себя.
Маргарита Петровна не девочка, она переживала свой шок и свое унижение еще сильнее меня. Лишний раз дергать ее, выпытывать детали — было жестоко. Мы обе теперь были в разных углах одного и того же разгромленного ринга.
Нервы были натянуты до предела. В голове снова и снова проигрывался разговор с Лизой, ее потерянное «что делать?». И леденящее спокойствие адвоката Дмитрия, который после нашего совещания сказал: «Первое заседание по вашему иску через две недели. Будьте готовы, что он попытается выйти на контакт. Любой контакт — это риск. Избегайте».
Как избегать человека, который живет в том же доме, что и я? Который имеет ключи? Да что там! Имеет полное право делать здесь все, что угодно!
И в этот момент я услышала звук — не скрип, а грохот. Ключ, не попадая в замочную скважину, звякнул о металл. Раз, другой, снова. Потом тяжелые, неуверенные шаги в прихожей. Упала вешалка.
Приглушенное чертыхание.
— Проклятье.
Дверь в гостиную распахнулась, и он вошел. Вернее, ввалился.
Сергей.
Лицо расплывшееся, глаза мутные, дорогой шерстяной свитер был чем-то испачкан — пятно от чего-то темного. От него волной накатило тяжелым, сладковатым запахом дорогого коньяка, смешанным с потом и агрессией.
Он был пьян. Причем пьян капитально.
Я растерянно уставилась на него.
Он замер посреди комнаты, с трудом фокусируя на мне взгляд. Потом его губы растянулись в кривую, недобрую усмешку.
— А... хозяйка... пируешь на руинах нашей счастливой жизни? — его язык заплетался.
— Ты что, пьяный за рулем был? — вырвалось у меня первое, что пришло в голову. Ужас от одной этой мысли был сильнее отвращения.
Он махнул рукой, чуть не потеряв равновесие.
— Где был... там меня уже нет... — он гордо выпрямился, пошатнулся и плюхнулся на диван, откинув голову на спинку. — Все в поря-адке...
Меня начало трясти. Не от страха перед ним. От страха за другое.
— Сергей. Где Степа? — спросила я, делая шаг вперед. Голос прозвучал тихо, но с таким напряжением, что, кажется, мог своими децибелами разбить стекло.
Он приоткрыл один глаз.
— Степа? В Караганде.
Мозг на секунду отказался воспринимать эти слова. Караганда? Это что, шутка? Бред пьяного человека?
— Что ты несешь? Где мой сын? — я уже почти кричала, подступая к дивану.
— Мой сын, — поправил он с пьяной обстоятельностью, не открывая глаз. — И у него... все в порядке. Поехал... с друзьями. На дачу. К друзьям. Все культурно.
«На дачу. К друзьям.»
— Что за чушь?
Но в его тоне не было ни капли шутки. Была наглая, пьяная уверенность в том, что он вправе распоряжаться жизнью нашего ребенка как хочет. И снова — без предупреждения. Без моего ведома.
Все внутри взорвалось. Выдержка, стратегия, планы — все сгорело в одно мгновение, оставив только слепую, животную ярость.
— Ты что с ним сделал?! — истеричный крик сорвался с моих губ. Я бросилась на него, забыв обо всем. Не для того, чтобы ударить — чтобы трясти, чтобы выбить из него правду, вернуть сына. — Где он?! Говори сейчас же!
Мои кулаки обрушились на его грудь, плечи. Он не ожидал такой ярости. Сначала он просто отмахивался, но потом, с рычанием, вскочил и с силой схватил меня за запястья.
Его хватка была железной, пьяная сила делала ее опасной. Он притянул меня к себе так близко, что я почувствовала на лице его тяжелое, перегаром пахнущее дыхание.
— Угомонись, дура! — прошипел он сквозь зубы. Его глаза, мутные, но теперь полные злобного осознания, впились в меня. — Будешь делать так, как я скажу... будешь слушаться... и может, я тебе разрешу с ним видеться. А будешь шавок своих адвокатских на меня натравливать...
Он дернул меня еще ближе, и его голос стал тише, страшнее, обретая какую-то чудовищную, пьяную «трезвость».
— ...устрою так, что уснешь и не проснешься. Или полетишь на незабываемый отдых, где без вести пропадешь. Поняла? Ты думаешь, ты с твоим бумажками чего-то стоишь? Я могу стереть тебя в порошок. И никто даже не пикнет. Потому что я — здесь власть. А ты — никто. И всегда будешь никем. Поняла меня?
Он отпустил мои руки с таким толчком, что я отлетела и едва удержалась на ногах. Он снова тяжело рухнул на диван, удовлетворенно хмыкнул и закрыл глаза, будто только что произнес не смертную угрозу, а деловую установку.
Я стояла, потирая запястья, на которых уже проступали красные следы от его пальцев. Дрожь была уже не от ярости. От леденящего, абсолютного ужаса.
Это была не просто пьяная блажь. В его словах, в этом взгляде, была та самая, голая, ничем не прикрытая уверенность сильного в своей безнаказанности. Он не блефовал. Он верил в то, что говорил.
И самое страшное — он уже начал действовать. Забрав Степу.
Куда? К кому? «К друзьям». Это мог быть кто угодно. Кристина? Ее знакомые? Или просто няня на какой-нибудь съемной квартире, пока он тут пьянствует и угрожает?
Бедный мой мальчик! Наверное страху натерпелся…
Я отступила в тень, в дверной проем, не сводя с него глаз. Он уже начал похрапывать. А я стояла в пустом, холодном доме, с одной только мыслью, кричащей в голове: «У него мой сын. И он только что пообещал меня убить. И адвокат с бумажками бессилен против пьяного монстра на моем диване».
Мне нужно было звонить. Кому? Полиции? И сказать что? «Мой пьяный муж угрожает мне и забрал сына»? Они приедут, разбудят его, он скажет, что это семейная ссора, что сын у родственников, а я — истеричка. И уедут. А потом... потом он сдержит слово.