Исповедь приговоренного

Глава 2

Начальник тюрьмы в самом деле оказался дома. Более того, у него были гости. Так что я не только побеспокоил его в неурочный час, но и вытащил из-за стола. Дамы уже удалились в гостиную, а джентльменам подали портвейн и сигары. И тут появился я, растрепанный и взъерошенный, и потребовал, чтобы меня немедленно проводили к хозяину. Надо отдать должное начальнику тюрьмы: он согласился принять меня в своем кабинете и уделить мне десять минут.

И вот он сидел передо мной, в ослепительно-белой накрахмаленной рубашке с запонками и безупречном черном фраке. Лицо у него разрумянилось от сытной еды и хорошего вина; кроме того, погода стояла промозглая, и в кабинете горел камин. Потянув ноздрями, я уловил аромат сигары и невольно вспомнил «Рождественскую песнь» Диккенса – моя жена Лиззи очень любит ее читать. Конечно, время года было другое, и на лбу у него не было венка из остролиста, но во всем остальном начальник тюрьмы напомнил мне духа нынешних Святок.

А я олицетворял святочного духа прошлых лет и духа будущих Святок, ведь я рассказывал о старом убийстве и скорой казни.

Начальник тюрьмы внимательно выслушал меня, а затем прочел показания Миллса. Потом положил их на стол и тяжело вздохнул.

– Дорогой мой, – сказал он, – похоже, вечер у вас выдался трудный. Хотите бренди?

– Вы очень добры, но я вынужден отказаться. Я и так поздно попаду домой; не хватало еще, чтобы от меня пахло бренди! – сокрушенно ответил я.

Начальник тюрьмы расплылся в улыбке.

– Послушайте, инспектор Росс. Вы совершенно правильно поступили, что поставили меня в известность. Но сейчас настоятельно прошу вас ехать домой, к жене, к остывшему ужину. А потом ложитесь спать и выкиньте все из головы. Откровенно говоря, здесь ничего не поделаешь.

– Утром Миллса необходимо еще раз допросить, – возразил я. – И под надежной охраной отвезти в Патни, чтобы он помог нам найти тот дом…

Начальник тюрьмы взмахнул холеной рукой:

– Дорогой мой, никакого дома нет! И никакого убийства он в окно не видел. Как там говорил добрый доктор Джонсон? Когда человек знает, что через две недели его повесят, у него чудесным образом обостряется ум. Похоже, у мистера Миллса разыгралась фантазия.

Я протестующе кашлянул.

Начальник тюрьмы покачал головой:

– Послушайте, Росс, заключенного Миллса повесят завтра утром. Возможно, он в самом деле неплохо держится и скрывает страх. Но последний миг близок, и все его чувства обострились. Он готов на что угодно, лишь бы отсрочить ужасное событие. Выиграть несколько часов, несколько дней… Даже такая малость для человека в его положении существенна… Допустим, – продолжал он, – Миллс сделал свое признание не в камере смертников, а на свободе, когда еще не был запятнан преступлением. Допустим, шестнадцать лет назад он пошел в ближайший полицейский участок и сообщил обо всем, что, по его словам, видел в Патни. Надеюсь, вы со мной согласитесь: даже в том случае любой полицейский первым делом постарался бы понять, что за человек выдвигает такое необычное и серьезное обвинение. Хорошая ли у него репутация? Пользуется ли он уважением в своих кругах? В трезвом ли он уме? Способен ли он на опрометчивые поступки? И только если представитель закона придет к выводу, что верить такому свидетелю можно, что он не пьян, не безумен и никому не хочет отомстить, – только в таком случае полиция бросит на расследование дела значительные силы и средства. Разве я не прав?

– Вы правы, – нехотя согласился я.

– Итак, как же вы сами сегодня ответили бы на мои вопросы о личности Миллса? Достоин ли он доверия?

– Ваши доводы весомы, сэр, – ответил я. – Скорее всего, я бы тоже не спешил верить ему на слово. Но я не могу не обращать внимания на слова любых свидетелей, которые сообщают об убийстве.

– А я не могу беспокоить министра внутренних дел в такое время с вашим делом! – Начальник тюрьмы помахал передо мной показаниями Миллса. – Перед нами домыслы отчаявшегося человека. Инспектор Росс, ваша добросовестность делает вам честь. Но я привык иметь дело с людьми, которым вынесли смертный приговор. Поверьте, все они боятся. Они похожи на утопающих, которые барахтаются в воде и хватаются за любые обломки, лишь бы остаться на поверхности и не умереть. Поверьте, мой дорогой Росс, это так, и расследовать здесь нечего.

Наверное, начальник тюрьмы понял, что его доводы меня не убедили. Он наклонился вперед и серьезно продолжал:

– Миллс умный малый. За последние несколько недель я успел немного узнать его. У него любопытный характер; можно подумать, что он последний, кто очутился в таком положении. Вы, Росс, тоже узнали его за время следствия и суда. Но вот что главное… – Начальник поднял палец. – Он тоже успел узнать вас!

Так оно и было. Я почувствовал, что заливаюсь краской. Начальник развалился в кресле и продолжал, размахивая правой рукой, как фокусник:

– «Росс парень добросовестный, – внушает себе Миллс, сидя в камере смертников. – Если я поделюсь с ним своей выдумкой, постаравшись все изложить как можно правдоподобнее, он почувствует себя обязанным что-нибудь сделать и поможет отсрочить мою казнь». И он оказался прав. Вы начали действовать. Принесли его показания мне. Я, в свою очередь, тоже выполнил свой долг и прочел их. Разве не так?

Я чувствовал, что лицо у меня уже пылает, и надеялся, что начальник припишет это теплу от очага. Но он, конечно, знает, что прав. Многие умные воры или убийцы пытаются нащупать в своих следователях слабую струнку, на которой можно сыграть. Моя уверенность быстро таяла. Мне уже казалось, что я позволил себя одурачить. Не нужно было верить Миллсу. Конечно, он всеми силами хочет отсрочить завтрашнее ужасное событие.

– Извините, что побеспокоил вас, сэр, – неловко выговорил я.

– Что вы, что вы, мой дорогой инспектор, вы поступили правильно. Ваша совесть может быть спокойна.

В кабинете воцарилась тишина, лишь огонь потрескивал в камине. На румяном лице начальника тюрьмы отразилась борьба противоречивых чувств. Он снова посмотрел на признание, которое держал в руке.

Возможно, совесть его не мучила, зато беспокоило собственное будущее. В конце концов, он только что произнес великолепную речь, в которой приказывал стражу порядка не обращать внимания на сообщение об убийстве. А что, если это важное решение в будущем еще аукнется ему?

Он продолжил примирительным тоном: