Страница 3 из 21
Глава 1
– Впервые я увидел Фрэнсиса Эпплтона почти сорок лет назад, когда мы с ним учились в Оксфорде, – начал Джеймс Миллс. – Помню, стоял необычно теплый весенний день, и я гулял по берегу Черуэлла, неподалеку от моста Магдалины. Многие тоже вышли погреться на солнышке и погулять по лугам, как и я. Мимо проходили самые разные суда: гребные шлюпки, плоскодонки и так далее. Одни скользили по воде гораздо быстрее других!
Миллс помолчал, взгляд его затуманился; он перенесся в далекое прошлое. Через крошечное окошко почти не проникал свет. На столе тускло горел огарок свечи; две наши тени плясали на стенах. Последний раз я видел Миллса на скамье подсудимых в уголовном суде Олд-Бейли. В тюрьме он изрядно похудел, хотя по-прежнему оставался крепким и выглядел неплохо для своих шестидесяти с лишним лет.
Я надеялся, что на следующий день палач подойдет к делу добросовестно. Не хотелось думать, что Миллсу предстоит последнее страдание, что он будет болтаться в петле, дергаясь и хрипя. Хотя Колкрафт, палач Ньюгейтской тюрьмы, был человеком опытным и казнил очень многих, за ним тянулась дурная слава. Он любил помучить приговоренных. Если казнить Миллса будет он, едва ли несчастного ждет быстрый и безболезненный конец; я слышал, что Колкрафту даже приходилось дергать приговоренных за ноги, чтобы ускорить дело. Возможно, сам он считал, что оказывает казненным услугу. Я придерживался иной точки зрения.
Не только поэтому в тот вечер я так неохотно согласился поехать в Ньюгейт. Тюремный запах проникает во все поры, и избавиться от него удается не сразу – обычно на это нужно дня два. Немытые тела, прогорклый жир, на котором там готовят пищу в огромных котлах, спертый воздух из-за отсутствия вентиляции… Но главная составляющая – отчаяние, оно пахнет по-своему. Все это пропитывает одежду, кожу и волосы. Даже после мытья еще какое-то время ощущаешь характерную вонь… А в камере смертников, куда меня проводили, атмосфера была еще более зловещей и тягостной. Как будто сама смерть сидела с нами в своих гниющих лохмотьях и ухмылялась, слушая наш разговор.
Миллс вздрогнул; он вспомнил, где находится, и раздраженно спросил:
– Инспектор, вы меня слушаете?
Я заверил его, что слушаю, и попросил продолжать рассказ без ненужных проволочек.
– Ну да, – Миллс безрадостно улыбнулся, – вам не терпится поскорее вернуться домой к жене – у вас, наверное, есть жена – и к детям. Хотите скорее сесть за семейный стол…
Я чуть не отрезал: да, в самом деле, я бы сейчас спокойно ужинал дома, если бы Миллс не попросил меня приехать к нему в тюрьму, но промолчал. Миллс держался очень хладнокровно, и я пришел в замешательство. В конце концов, я в любой миг мог выйти оттуда, а он – нет. Поняв, что мне не по себе, Миллс возобновил рассказ:
–Итак, инспектор Росс, я рассказывал, как встретил Эпплтона. Я беззаботно гулял по берегу реки. Вдруг из-под моста показалась плоскодонка. На корме стоял молодой парень и отталкивался шестом. Он ловко подвел плоскодонку к берегу. Парень был моим ровесником – двадцати с чем-то лет, светловолосый, со спортивной фигурой. Откровенно говоря, куда больше внимания я обратил на его пассажирку. Очень хорошенькая девушка сидела на носу и громко смеялась. На ней было белое муслиновое платье, помню, с довольно низким вырезом. В те времена женщины еще не начали уродовать себя кринолинами. Тогда в моде были платья со струящимися многослойными юбками; они очень мило шуршали при ходьбе. На руках у незнакомки были длинные белые перчатки, на голове – широкополая шляпа из итальянской соломки с синими лентами. Шляпа защищала ее от солнца. Из-под шляпки выбивались густые темные кудри. В руках девушка вертела зонтик. Род ее занятий определить было нетрудно. Передо мной была одна из многих девушек легкого поведения. В те времена в Оксфорде таких хватало, и, наверное, хватает до сих пор. Белое платье и перчатки не могли сбить с толку. Она так громко и откровенно хохотала, так лукаво смотрела на своего спутника и вертела зонтиком… Я словно и сегодня вижу ее перед собой. Светловолосый парень улыбался, как моряк в отпуске. Я ему позавидовал… – Миллс снова замолчал и широко улыбнулся. – Ее я, к сожалению, больше не встречал. Зато Эпплтона увидел всего через пару дней; он спешил, видимо опаздывал на лекцию, и был один. Студент, который шел со мной, окликнул его и представил нас друг другу. Вот так я официально познакомился с Фрэнсисом Эпплтоном. То был зловещий день!
– И теперь, – подхватил я, – вы вызвали меня сюда, чтобы в последний момент заявить, что не вы убили его с особой жестокостью на прошлый Михайлов день и я арестовал не того человека!
–Нет-нет, инспектор Росс.– Миллс поднял руку, пресекая мои возражения.– Ни в коем случае. Вы арестовали того, кого надо. Я не отрицаю, что перерезал ему горло ножом для мяса. Чуть раньше тем же ножом мы нарезали традиционного гуся, которого нам принесли из трактира… Холодные остатки нашего ужина стояли на столе. Сначала я схватил нож в приступе ярости и ударил его в горло, но он не умер, и мне пришлось продолжать. Я несколько раз ткнул его в дыхательное горло, а он хрипел и размахивал руками, и на губах у него пузырилась кровавая пена. Наконец мне удалось перерезать артерию, и ему пришел конец. Кто бы мог подумать, что убить человека так трудно? Да, я убийца, и завтра утром меня ждет последняя прогулка. От моей камеры до эшафота совсем недалеко… Я слышал, как сколачивали помост – в тюремном дворе, а не на улице. Верно?
– Да. Во исполнение недавнего указа вас одного из первых казнят в стенах тюрьмы, а не публично, так что радуйтесь…
Подходя к тюрьме, я не увидел выкрашенных в черное барьеров, которые раньше ставили за день до казни, чтобы сдерживать толпу, пришедшую поглазеть на представление. Не было и жадных до зрелищ зевак, которые нарочно приходили загодя, чтобы занять лучшие места, и всю ночь пили и играли в азартные игры. И все же я не сомневался, что с рассветом у тюрьмы все равно соберется толпа. Зеваки будут жадно прислушиваться к тому, что творится за толстыми стенами – пусть даже самой казни они не увидят. Они будут ждать, пока кто-нибудь не выйдет и не прибьет к воротам извещение о состоявшейся казни. Потом они, наверное, прокричат «ура!». Может быть, палач Колкрафт сделает свое дело быстро – ведь у него теперь не будет зрителей. Он, несомненно, работал на публику, а толпе всегда нравилось смотреть, как жертва дергается в петле.
– Радоваться? – хмыкнул Миллс.
Я вспыхнул и подосадовал на себя.
– Простите, неудачное слово. Я хотел сказать: хорошо, что на вас не будут глазеть.