Присяга

— Ты сказал глупость про самодержавие, — сказала она. — «Отвечает один человек». Твой отец никогда бы так не сказал: власть не отвечает, власть правит. Но твои земские увезли эту фразу домой, и через месяц её будут повторять в уездах.

Она пошла к дверям и у дверей обернулась:

— Так что, вероятно, глупость была умная. Прощай, мне пора.

Не «до свидания». «Прощай, мне пора» — и «ваше величество» она в тот вечер не сказала ни разу, но и «Ники» сказала только дважды за весь разговор.

Победоносцев пришёл девятнадцатого, вечером, без вызова.

Он не привёз никаких бумаг, ничего не просил и не стал садиться.

Постоял у стола, посмотрел на лампу.

— Я прочёл газеты, — сказал он. — И прочёл всё, что напечатано, и то, что перепечатано.

Я не отвечал.

— Вы отняли у меня одно, государь. Вы оставили начала неприкосновенными — и я слышал это своими ушами, и слова были мои. — Он снял очки, подержал их и не надел. — Но вы прибавили к ним объяснение, и объяснение это ваше. Теперь всякий будет говорить: самодержавие есть то, при чём один человек за всё отвечает. И спрашивать станут не о власти, а об ответе. С вас — покуда вы живы, а после вас — с вашего сына.

— Разве это дурно?

— Это очень хорошо, покуда государь таков, как вы нынче, — сказал он. — И это гибельно, когда он будет иной. Начала тем и держались, что стояли выше человека. Вы вчера поставили их в зависимость от человека и сделали это одной фразой, за полминуты, и я, признаться, не понял этого в зале и понял только ночью.

Он помолчал.

— Вы сделали вчера много больше, чем сами понимаете. Дай Бог, чтобы вы поняли вовремя.

Возразить было нечего.

Он был прав, как бывал прав всегда, и я не мог ни согласиться, ни отвергнуть.

— Константин Петрович, — сказал я. — Я вас благодарю. За речь и за всё прочее.

— Не за что, государь.

Он поклонился и пошёл к двери, и в дверях остановился на секунду, и мне показалось, что он хочет сказать ещё что-то.

Но так и не сказал.

И это был конец нашего с ним союза, хотя обер-прокурором он оставался ещё долго, и мы виделись еженедельно, и он ни разу больше не привёз мне ни одной написанной им строки.

Дядя Владимир получил в тот же вечер письменное уведомление о новом порядке внутреннего караула — сухое, в четырёх строках, без единого слова о причинах.

Ответа на него не последовало.

Он остался главнокомандующим гвардии и столичного округа, президентом Академии, членом Государственного совета, и на всех приёмах вплоть до Пасхи держался со мною с безукоризненной вежливостью человека, у которого отняли одну вещь и который твёрдо намерен когда-нибудь взять её обратно.

Из тех, кто помельче, никого не судили и не сослали.

Двоих, причастных к подрядам, вывели из хозяйственных должностей по итогам ревизии, и вывели без шума. Остальные отступили сами, как только стало ясно, что врачи разошлись во мнениях, а вдовствующая императрица написала поперёк листа то, что написала.

Доклад я не уничтожил и хранить у себя не стал.

Его вместе с обоими заключениями и всеми приложениями запечатали в отдельное дело дворцовой канцелярии, и на конверте написали, что оно вскрывается не иначе как по письменному распоряжению государя и председателя Государственного совета совместно.

Копии в моём столе не осталось. Я проверил ящик сам, передал ключ Оболенскому и велел внести его в опись дворцовой канцелярии. Если дело когда-нибудь вскроют, на конверте будут две подписи; моей одной для этого больше не хватит.

Двор перемену заметил, и заметил не ту, которую я ждал.

Никто не говорил, что государь кого-то сломал. Говорили другое: что распоряжения его теперь исполняются, что устного приказа во дворце больше не довольно и что беспокоиться о здоровье государя следует не помимо него.

Девятнадцатого вечером я остался один и стал считать.

Я обещал шестидесяти губерниям и городам казённую помощь училищам, больницам и дорогам; расчёт назначен на пятое июня.

Свешников дал мне грубую прикидку днём. Она была написана его мелким ровным почерком на двух листах, и в конце стояло число.

Тридцать восемь миллионов в год. По самому осторожному счёту, и это только на школы да на лечебное дело, без дорог.

Весь обыкновенный доход казны — около миллиарда с небольшим.

То есть я обещал вчера примерно три с половиной процента всего, что у империи есть.

Витте писал в записке, что казённая продажа питей даст со временем сто миллионов, но со временем — это через три года, а опыт идёт в четырёх губерниях с нынешнего января, и первые деньги от него будут не раньше девяносто шестого.

До пятого июня оставалось четыре месяца с половиной.

Я положил рядом текст вчерашней речи и два листа Свешникова. На полях речи против слов «казённая помощь» написал: «38 000 000 в год. Денег нет». Ниже — фамилию человека, который мог либо найти их, либо доказать, что искать нечего.

«Витте. Понедельник».