Присяга

Караул мы менять не стали. Изменили лист: два экземпляра подписываются одновременно комендантом и дежурным, за час до смены один уходит в дворцовую канцелярию и назад не возвращается, всякая поздняя перемена идёт отдельной бумагой — с часом и с причиной.

— Причину кто пишет? — спросил комендант.

— Тот, кто просит перемены.

— Великий князь не станет писать причину начальнику караула.

— Тогда караул не переменится.

Он посмотрел на меня, потом на сорок две строки, и ничего не сказал.

Внизу листа я велел прибавить одну клетку: «Распоряжений устных — принято к исполнению: ноль». Если там когда-нибудь появится единица, мне не придётся разыскивать человека, который решил, стоит ли сообщать об этом государю.

Первый новый лист заполнили при мне: комендант подписал слева, дежурный справа, сорок две строки, ни одного пустого места. Прежний, с подчисткой, не выбросили — подшили первым.

Я не отнимал у дяди гвардии. Я не отменял ни одного его приказа и не написал о нём ни строчки. Я забрал одну-единственную вещь: возможность распоряжаться тем, кто стоит у моих дверей, не оставляя следа.

Устное распоряжение не имеет подписи.

Этому меня научили в первую же неделю, в октябре, когда из архива унесли опись.

Мать приехала в пятом часу.

Я послал за ней сам, и она приехала немедленно, и это тоже было сообщение.

Я не стал ничего доказывать. Я выложил перед нею три бумаги — по старшинству, как они появлялись на свет.

Первую — ноябрьскую бумагу, которою испрашивалось разрешение врачу наблюдать государя и подавать о нём ежедневные записки; внизу помета: исходит от семьи.

Вторую — распоряжение об отбытии её величества императрицы в Царское Село семнадцатого числа тотчас по окончании приёма, поезд в четыре часа.

Третью — проект с двумя подписями и пустой строкой.

Читала она долго и внимательно.

Дольше всего задержалась на второй.

— Ты знала? — спросил я.

Она не стала притворяться. Это, при всех наших с ней делах, надо сказать в её пользу: врать мне она не стала ни разу.

— Про врачей знала, — сказала она. — С декабря.

— И что же?

— И считала, что это спасение. — Она положила ладонь на первый лист. — Ники, ты за три месяца похудел так, что я вижу это через комнату. Ты не спишь. Ты ходишь ночью. Я родила пятерых и одного схоронила, я знаю, как выглядит человек, который надорвался, и ты выглядишь именно так. Мне говорили: пусть отдохнёт два месяца, дела поведут при нём. Я думала, что через два месяца ты вернёшься живой.

— А что теперь?

— А теперь я прочла вот это. — Она подвинула вторую бумагу двумя пальцами, брезгливо, как двигают что-то нечистое. — Про твою жену мне не сказали.

— Отчего это важнее прочего?

— Оттого, — сказала мать, — что отдых не требует, чтобы жену увозили за двадцать вёрст в тот же час.

Она помолчала.

— Мне сказали, что тебе надобно отдохнуть. О ней не обмолвились вовсе. Умолчали как раз о том, без чего я бы не согласилась. Теперь я не верю и остальному.

— Не всё, — сказал я. — Начиналось это, вероятно, именно так, как вам сказали. Никто не собирался меня свергать. Просто когда бумага уже написана и подписи собраны, дальше её ведёт не тот, кто её начал, а тот, кому она нужнее.

— Стало быть, Владимир.

— Он самый.

Она сидела очень прямо.

— Чего ты от меня хочешь?

— Ничего не хочу, — сказал я, и это была правда. — Приказать вам я не могу и просить не стану. Я показал вам три бумаги, вот и всё. Подпишете вы или нет — решать вам, и я приму любое.

Это была единственная возможная тактика с нею, и я знал это с октября: у матери можно выиграть только тогда, когда она решает сама.

Мать смотрела на третий лист.

— Если я не подпишу?

— Тогда у них останется одно заключение против другого и подпись одного великого князя. Этого мало.

— А если подпишу?

— Тогда через сутки распоряжаться будет не Георгий и не совет, а ваш деверь. И вы окажетесь при нём вдовствующей императрицей, которую благодарят за материнскую твёрдость.

Она поставила ладонь на бумагу и долго ничего не говорила.

— Дай мне перо.

Я подал его. Она не стала подписывать в оставленной строке. Она написала поперёк листа, наискось, крупно, и написала так, чтобы всякий, кто возьмёт бумагу в руки, прочёл это первым:

«Согласия не даю; оснований к устранению государя не нахожу. Мария».

И поставила число.

— Теперь ты дашь мне слово, Ники, — сказала она, отдавая перо.

— Слушаю вас, матушка.

— Никакого суда над фамилией. Ни явного, ни под видом тайного дознания. Что бы ты о них ни думал, они твоя кровь, и вся Европа станет смотреть не на их вину, а на ваш семейный позор.

— Даю вам слово.

— И Георгия не тронешь. Он болен, он ничего не решал, и я не позволю, чтобы он умер, думая, будто брат его подозревает.

— Моё письмо уйдёт к нему нынче же, прежде их бумаги.

— А Владимира не унижай перед людьми. Оставь ему имя, округ и возможность явиться ко двору без позора. Он проиграл, и этого довольно. Если ты выставишь его на посмешище, он тебе до могилы не простит. Ты его знаешь.

Я подумал над этим условием.

— С одним условием: во дворце он больше ничем не распоряжается.

— Это справедливо, — сказала мать.

Я достал чистый лист и записал все четыре условия, включая свою оговорку.

Мать наблюдала молча. Потом забрала перо и поправила первое: «следствия над фамилией не производить» переделала в «не производить без моего ведома и письменного решения».

— Отчего? — спросил я.

— Оттого, что ты написал им прощение вперёд, на всё, что они когда-нибудь сделают. Я закрываю нынешнее дело. Больше я им ничего не должна.

— Зачем вообще писать? — прибавила она, отдавая перо. — Я сказала, ты согласился.

— Затем, что через месяц мы оба будем помнить условие выгоднее для себя.

Она посмотрела строго, потом усмехнулась.

— Этому ты у меня научился или против меня?

— И тому и другому.

Мы подписали лист вдвоём и сняли две копии сразу, при обоих. Одна осталась у неё, другая у меня, и на обеих было отмечено, что они равны и что первого экземпляра между ними нет. Переменить условие теперь нельзя было иначе как с подписью другого.

Она встала.

— И вот ещё что, Ники. Я вчера была в зале.

— Я тебя видел.