Присяга

Глава 18 Адреса

Десятого января Победоносцев привёз адреса.

Их накопилось много: с ноября со всей империи шли верноподданнейшие адреса к новому царствованию — от дворянских обществ, от городских дум, от земских собраний, — и все они, по заведённому порядку, сходились сначала в министерство, потом в Синод, а потом уже к государю, в извлечении и с заключением.

Константин Петрович привёз извлечение, заключение и, сверх того, проект.

Он положил папки на стол и сел, и в нём сегодня было больше усталости, чем обыкновенно: ему было под семьдесят, он мёрз в моём кабинете и держал руки одна в другой.

— Ваше величество изволили в октябре поручить мне слово к депутациям. Слово готово вчерне. Но прежде я обязан доложить, на что оно отвечает.

— Докладывайте.

— Адресов подано много, и в большинстве они таковы, какими им следует быть. Радость, верность, скорбь о покойном государе, готовность служить. — Он помолчал. — Но не все.

— Сколько не все?

— Девять губерний, ваше величество. От земских собраний. — Он раскрыл верхнюю папку и не стал в неё смотреть. — Формулы разные, но мысль одна и та же: что между престолом и народом стоит средостение и что надлежит устранить его, дабы голос общества доходил до трона. Иные пишут прямо: о призвании выборных к участию в делах управления.

— И что в этом дурного?

Он оторвался от бумаг и посмотрел на меня.

— То, ваше величество, что это не просьба. Это условие, изложенное языком просьбы. Средостением они называют администрацию, то есть всякую власть, кроме собственной. Голосом общества — себя. А призвание выборных, ежели довести мысль до конца, есть конституция, только слово это в адресе не написано, ибо писать его рано.

Он говорил без всякого раздражения, и в этом была его сила: он никогда не негодовал, он объяснял, и объяснял так спокойно и так последовательно, что человеку, желающему возразить, приходилось сперва признать три его посылки подряд, а после этого возражать было уже нечем.

За три месяца я успел заметить в нём одну особенность, которой не встречал больше ни в ком: он никогда не защищал себя и своё положение. Ему было всё равно, что о нём подумают, останется ли он при должности и как отзовётся о нём завтрашняя газета; он был совершенно и до конца убеждён, что держит рукой единственную дверь, за которой стоит хаос, и что, если он эту дверь отпустит, хаос войдёт не через год и не через десять лет, а немедленно, — и всякое своё слово он говорил, исходя только из этого.

— Ваше величество, я служу сорок лет и повидал многое. Я нимало не думаю, что тверские гласные — злодеи. Я думаю, что они искренни. Но искренность их такова, что через десять лет из неё вырастет требование, а через двадцать — то, чего ни вы, ни я вообразить не пожелаем.

— Ваш совет?

— Отвечать твёрдо. Один раз и так, чтобы более не возвращались. Не бранить, не гневаться — объявить, что начала правления неизменны, а мечтания о призвании выборных суть мечтания напрасные. Сказать это спокойно и раз навсегда.

Я взял верхнюю папку и открыл её.

Внутри лежало извлечение: по три-четыре строки из каждого адреса, отобранные и переписанные хорошим канцелярским почерком.

— Константин Петрович, а полные тексты где?

— В министерстве, ваше величество. Извлечение сделано в облегчение вашего величества.

— Пришлите мне все.

Он посмотрел на меня.

— Их около шестидесяти, ваше величество.

— Тем лучше.

Привезли их в тот же вечер, двумя ящиками, и я читал три ночи подряд, с одиннадцати до двух, потому что днём читать было решительно некогда, а откладывать я не хотел: до семнадцатого числа оставалась неделя, и это была последняя неделя, в которую я мог что-нибудь переменить в собственном ответе.

Читал я подряд, не выбирая, и первые полтора десятка шли тяжело, потому что писаны были одинаково: сначала о невознаградимой утрате, потом о упованиях, потом о готовности живота своего не щадить. Слог такой, что через страницу теряешь нить и начинаешь скользить глазом.

А потом мне попался тамбовский.

Он был длинный, неуклюжий и составлен явно не литератором, а человеком, привыкшим писать отчёты. После обязательных двух страниц о скорби и уповании там шло вот что.

Что за минувшее трёхлетие в уезде открыто девять школ, из коих две двухклассные, при них состоит одиннадцать учителей и учительниц, и обучается детей обоего пола шестьсот тридцать четыре. Что в двух волостях, где школ не имелось вовсе, ныне обучается сорок один процент мальчиков и девять — девочек, и что последнее число собрание почитает свидетельством не успеха, а нерадения, и намерено его исправить.

Открыто четыре фельдшерских пункта и один врачебный участок, при котором больница на двенадцать кроватей.

В холерный год потеряно двое фельдшеров, умерших при исполнении.

Содержание всего этого стоит земству в год такой-то суммы; сумма собирается с обложения и всякий год не сходится, отчего постройка двух школ отложена на следующее трёхлетие.

Дальше шли просьбы, и было их три.

Первая — о разрешении беспошлинного провоза учебных пособий.

Вторая — о том, чтобы при отводе казённых земель под училища не требовалось прохождения дела чрез четыре инстанции, ибо на сие уходит года полтора, а то и два.

Третья — и тут собрание осмеливалось на большее — чтобы при обсуждении дел, касающихся народного образования и врачебной части, дозволено было выслушивать лиц, сими делами занимающихся.

Дальше стояли подписи. Тридцать одна.

Я прочёл это дважды, потом позвал дежурного и велел подать карту.

Не потому, что не знал, где Тамбовская губерния, а потому, что мне вдруг понадобилось увидеть глазами, что таких мест по стране много и что за каждым из них стоит такое же собрание, такие же тридцать подписей и такой же список из девяти школ и четырёх фельдшерских пунктов.

Земские учреждения заведены в тридцати четырёх губерниях европейской России, и в этих тридцати четырёх губерниях живёт около шестидесяти шести миллионов человек, то есть заметно больше половины всех, кем я, как выяснялось только теперь, управляю; и все эти шестьдесят шесть миллионов уже четвёртое десятилетие живут при устройстве, о котором в моём кабинете никто ни разу при мне не заговорил ни единым словом.

Дальше я стал считать, и считал долго, и Свешникова поднял среди ночи, чему он не удивился ни капли.

— Пётр Иванович, сколько по земской службе людей?