Присяга

Свешникова я вызвал утром девятого.

— Пётр Иванович. Мне нужно посмотреть журнал справочных запросов Государственной канцелярии за декабрь и первые числа января.

Он не спросил зачем.

Принёс к обеду.

Дальше было просто, потому что механизм, который я завёл в декабре, работал теперь в мою сторону: всякая бумага, идущая помимо ведомств, отмечалась, а копии рассылались по кругу, и в этом кругу состоял и я.

Запросов оказалось три.

Седьмого января — из гофмаршальской части, о прецедентах временного поручения дел при неспособности особы монарха. Этот я знал.

Второго января — придворная медицинская часть: кем составляется заключение о состоянии здоровья лица императорской фамилии, каким порядком свидетельствуется и достаточно ли двух врачей.

Двадцать девятого декабря — канцелярия его императорского высочества великого князя Владимира Александровича, о признаках нервного переутомления.

Три бумаги, три ведомства, одиннадцать дней.

— Пётр Иванович, ещё одно. По второму запросу ответ был?

— Был, ваше императорское величество. — Он полистал. — Ответ дан четвёртого января. Заключение составляется двумя врачами, из коих один непременно лейб-медик, свидетельствуется в присутствии двух лиц императорской фамилии и представляется министру двора.

Двух лиц фамилии.

Одно у них есть. Второе, если считать по-семейному, тоже: Алексей или Сергей подпишут не задумываясь, потому что им скажут, что это забота.

А матери там не нужно вовсе.

Вот это меня и остановило. Я целый месяц думал, что всё держится на ней, что без её согласия ничего не выйдет и что, стало быть, у меня есть время. Оказалось, её согласие им нужно не по закону, а для приличия: чтобы никто в Петербурге не назвал вещи своим именем.

То есть если она откажет — они просто сделают то же самое без неё. Позже, грязнее, но сделают.

— Что-нибудь ещё, ваше императорское величество?

— Нет. Благодарю.

Он ушёл.

Я сидел и считал, и счёт выходил короткий.

Заключение врачей — готово в любой день. Порядок известен с четвёртого числа. Форма поручения дел — ищут с седьмого, найдут за неделю. Караул во дворце от полков округа. Телеграф — дворцовый, служители свои. Наследник в Абастумане, писать ему не нужно: достаточно, чтобы он существовал.

Не хватало им одного: повода.

И вот тут я сообразил, что повод они не будут ни выдумывать, ни устраивать, потому что устраивать опасно, а выдумывать нечестно, — а люди эти, при всём, что они затеяли, честны по-своему и совершенно уверены в собственной правоте. Они просто станут ждать, когда я дам его сам, и ждать им придётся недолго: человек, который три месяца работает по пятнадцати часов, спит по пяти и три раза в неделю выходит из себя на бумаги, рано или поздно сорвётся при свидетелях, и сорвётся тем вернее, чем больше на него давят.

А давить теперь будут ежедневно и с самым доброжелательным видом.

Государь должен на глазах у людей сделать что-нибудь такое, что подтвердит все три бумаги разом. Не преступление — достаточно неуместности. Резкости при свидетелях. Слёз. Крика. Публичной нелепости.

И тут я вспомнил про семнадцатое января.

Семнадцатого во дворце назначен приём депутаций от дворянства, земств и городов — первый большой приём страны у нового государя, и на нём будет полтысячи человек со всей империи. Я должен говорить. Речь готовит Победоносцев, и я сам его об этом просил ещё в октябре.

Девять дней.

Лучшего места для того, чтобы государь показал себя больным, во всей империи не найти.

С этого дня я перестал делать то, чего от меня ждали.

Ни одного вопроса по трём запросам. Ни одного вызова. Ни одной бумаги против.

Пусть будет тихо.

Вечером мне принесли на подпись обыкновенную мелочь по гофмаршальской части, и я подписал не читая, и человек, принёсший её, вышел с таким лицом, будто узнал что-то важное.

Пускай. Пусть докладывают, что государь утомлён и подписывает не глядя: мне это теперь выгоднее, чем им.

А в ночь на десятое ко мне пришли с копией, снятой в тот же день с одной бумаги.

Проект временного поручения текущих дел управления. Составлена превосходно, ссылок на закон в ней не имелось вовсе — только на попечение о здравии его величества.

Внизу стояла одна подпись.

Владимир.

А ниже, до самого края листа, было оставлено чистое место — ровно на две строки.