Присяга

Он вспомнил четырнадцать. Я вспомнил ещё девять.

Из этих девяти семь при проверке не нашлись нигде. Их не отменяли. Их не оспаривали. Их не исполняли. Ни срока по ним не стояло, ни спроса.

Семь моих повелений за месяц просто растворились.

Это отрезвило меня сильнее всего в ноябре. Я воевал с дядьями, с матерью, с Лондоном. Я переигрывал людей вдвое старше себя. А семь простых бумаг тем временем ушли в песок, и я даже не знал об этом.

Одно из семи я велел разыскать в ту же ночь.

Выбрал самое простое. Двенадцатого ноября я приказал представить мне смету на содержание придворных конюшен. Устно, при двоих. Срок не назначил.

Бумагу нашли к часу.

Она существовала. Она была подшита. Против неё стояла помета.

«Обращено к сведению».

Я спросил, что это значит. Секретарь объяснил охотно, потому что вопрос был не про людей, а про порядок.

Устное повеление, при котором не назначено срока и не указано, кому исполнять, заносится в дело и обращается к сведению того установления, до коего относится. Установление принимает к сведению. На том движение бумаги кончается.

— И это законно?

— Совершенно, ваше величество. Иначе всякое слово государя пришлось бы исполнять как указ, а слов бывает много.

Тут он был прав, и прав неприятно.

— А если я назначу срок?

— Тогда бумага пойдёт к исполнению и по сроку будет спрошена.

— И вся разница?

— Вся разница, ваше величество.

Я записал и это — не в тетрадь, а себе на память.

Меня не саботировали. Меня приняли к сведению. Семь раз за месяц я произносил слова, которые по здешним правилам словами и остались, — и никто не был обязан мне об этом сообщать.

К двум часам ночи в тетради стояло двадцать три строки.

Я закрыл её и подумал, что сделал сегодня первую вещь, которая меня переживёт.

Не победу. Не речь. Не назначение.

Тетрадь в шесть столбцов.

Первый пакет ушёл в Самарскую губернию ночью.

Я велел показать его мне перед отправкой — не из недоверия к людям, а потому, что хотел один раз увидеть эту вещь своими глазами, целиком. На столе лежал холщовый конверт с сургучом, и снаружи на нём стояло только одно слово, кроме адреса: губерния. Внутри был второй конверт, и вот на нём было написано то, ради чего всё затевалось: название книги, год, номер дела и страница.

— Он не вскроет?

— Не вскроет, ваше величество. — Заведующий ответил так, как отвечают о вещах, за которые держат головой. — По инструкции — при получателе, и расписка будет с часом.

Фельдъегерь ждал в передней: молодой, в шинели, воротник в инее, и смотрел он прямо перед собой, как смотрят люди, которых обучили не разглядывать комнат, куда их приводят. Он взял пакет, расписался, проставил час — двадцать минут второго — и вышел.

Первая копия из Бузулукского уезда придёт ко мне честной. Её попросту не успеют приготовить.