Присяга

— Я хочу для начала пересчитать один дом.

Она помолчала.

— Тебе понадобится человек, который умеет считать, — сказала она наконец. — Не такой, как эти.

— Понадобится, — сказал я. — Где я его возьму?

— Не знаю. — Она встала. — Но перед двором ты тоже не знал.

Я вынул из кармана свою копию и подвинул к ней.

— Прочти четыре последние строки.

Она села обратно. Числа по-русски давались ей хуже слов: дважды она переспросила название монеты, один раз спутала тысячи с сотнями, потом вернулась к началу и провела ногтем вдоль столбца.

Она коснулась ногтем последней строки.

— Здесь нет числа.

— Какого?

— Когда заплатили. Есть, за что, кому и сколько. Нет — когда.

Я посмотрел. Даты действительно стояли только у трёх верхних платежей; у последних восьми было написано «по представлении счёта». Я сличал суммы, поставщиков и статьи и не заметил самого простого: без даты нельзя установить, кто подписывал и какая срочность была настоящей.

Она вернула лист, и на краю остался след её ногтя. Я обвёл это место карандашом и дописал пятый столбец: число платежа.

— Одного человека мало, — сказала она. — Если он умеет считать и станет твоим, остальные просто научатся лгать ему.

Я хотел спросить, откуда она это знает, но вспомнил её деда.

Мы разложили сорок седьмой счёт на три бумаги. Первая — запись хозяйственной части: кому и за что назначен платёж. Вторая — казначейская: когда деньги действительно вышли. Третья — расписка подрядчика: когда и сколько он получил. Один чиновник мог переписать опись, другой — передвинуть дату, подрядчик — солгать в расписке. Чтобы все три листа лгали одинаково, им пришлось бы договориться заранее.

— А если расписки нет? — спросила она.

— Тогда остаётся верить человеку, который понёс деньги.

— Но из казны их уже выдали.

— Выдали, — согласился я. — Только дошли ли они до места, мы не знаем.

Она немного подумала.

— Стало быть, без расписки счёт нельзя закрыть?

— Именно.

Я добавил шестой столбец: «получение подтверждено». В своей копии против сорок седьмого счёта поставил прочерк.

Потом позвал дежурного и попросил не начальника хозяйственной части, а трёх младших чинов из разных мест: одного из архива, одного из казначейства, одного из канцелярии. Их привели по одному. Каждому дал вопрос, который не выдавал остальных.

Архивному: где лежит подлинное основание платежа и кто брал его последним. Казначейскому: какого числа сумма вышла и на чьё имя. Канцелярскому: когда получен ответ о выполнении работ.

Первый сказал, что основание изъято вместе с описью. Второй нашёл дату — на два дня раньше той, когда работы, судя по счёту, были окончены. Третий принёс входящий номер ответа, поданного ещё через неделю.

Получалось, деньги заплатили до окончания, а подтверждение приняли после. Само по себе это могло означать аванс и обычную задержку бумаги. Но в счёте было написано «по окончательном исполнении», и авансом назвать его нельзя.

Я записал порядок для ревизии. Каждую десятую выплату выбирать жребием, а не по подозрению. Три подтверждения запрашивать одновременно, чтобы одно ведомство не успевало поправить своё под ответ другого. Несходящиеся даты приносить рядом, без объяснительной записки между ними. Объяснение — только после того, как государь увидит расхождение.

— Ты всё-таки хочешь пересчитать страну, — с небольшой долей досады сказала она.

— Нет. Я хочу устроить так, чтобы дом не знал заранее, какой рубль я пересчитаю.

Она прочла заголовки трёх новых столбцов и указала на последний:

— «Жребий»?

Я выложил на стол десять орехов, на одном сделал ножом неглубокую зарубку, затем ссыпал их обратно в чашу и перемешал.

— Возьми один.

Она достала гладкий орех.

— Этот счёт проверять не станут, — сказал я. — А тот, кому достанется орех с зарубкой, пойдёт на ревизию.

— И заранее никто не узнает, чей именно?

— Ни министр. Ни я.

Она повертела орех между пальцами.

— Тогда каждый будет опасаться, что выберут его счёт.

— На это я и рассчитываю. Проверять можно один из десяти — бояться будут все десять.

Когда она ушла, я дописал копию, присыпал чернила песком, стряхнул его и сложил лист во внутренний карман. Две ночи назад там лежала записка из восьми слов. Её я сжёг, едва прочитал.

Этот лист, напротив, следовало сохранить.