Присяга

Всё это, разумеется, могло оказаться не воровством, а обыкновенным разгильдяйством, которое в такие дни выглядит одинаково и стоит одинаково дорого. Разница между первым и вторым занимала меня в ту минуту меньше всего. Меня занимало другое: я держал в руках бумагу, из которой следовало, что кто-то в этом доме получил за три дня столько, сколько земский учитель получит за пятьдесят лет, и получил под тем предлогом, что мой отец умер вовремя.

Я позвонил и велел найти казначейского чина, который эти счета сводил.

Пришёл он быстро, — немолодой, в вицмундире, с одышкой и выражением лица, когда готовы отвечать за что-то, но ещё не знают за что.

Я лишь спросил его, сколько обыкновенно стоит аршин чёрного сукна такого сорта.

Он назвал цену — не задумываясь, и цена совпала с той, что была в двух счетах из трёх.

Я поблагодарил и отпустил его.

Того, кто подписал, звали Мятлев.

Он служил по хозяйственной части двора, был в чинах невысоких и явился ко мне в девятом часу — уже зная, зачем, потому что казначейский чин, разумеется, успел ему сказать.

Он вошёл и остановился у двери. Я не предложил ему сесть.

— Сорок седьмой счёт, — сказал я. — Работы по убранству церкви. Подряд без торгов.

— За срочностью, ваше императорское величество.

— Знаю. Сколько взяли за аршин сукна?

Он назвал.

Я пару секунд помолчал…

Он опустил глаза на свои руки.

— Такова была цена в тот день, ваше императорское величество. Продавцы, пользуясь обстоятельствами…

— Сколько за аршин того же сукна взяли по двум другим счетам?

Он назвал и эту цену. Голос у него сделался чуть выше.

Я опять помолчал.

Пауза — вещь дешёвая. Она ничего не стоит тому, кто её держит, и обходится очень дорого тому, кто её слушает. Он начал говорить сам, без вопроса, и говорил уже быстро, длинными кусками: что так делается всегда, что при покойном государе тоже так делалось, что фирма надёжная, много лет исполняет заказы двора, что рекомендована.

— Кем рекомендована?

Он остановился на полуслове.

— Кем рекомендована фирма, Мятлев?

— Через адъютанта его императорского высочества Алексея Александровича, ваше императорское величество. — Он смотрел в пол. — Не самим, разумеется. Через адъютанта.

Пришлось думать. Идти на дядю я не мог. Не потому, что боялся его, а потому, что доказать было нечем: между великим князем и подрядом стояли адъютант, срочность и обычай, и любой мой шаг в эту сторону через сутки превратился бы в семейный скандал, на котором меня же и объявили бы неуравновешенным. Тем более после позавчерашней церкви.

Значит, бить надо было не туда, куда хочется, а туда, где стоит подпись.

— Вы уволены, — сказал я. — Сегодня. Без прошения.

Он перестал писать и посмотрел.

— Ваше императорское величество…

— И второе. — Я подвинул к себе чистый лист. — Записывайте, я потом подпишу. По всем подрядам министерства двора и удельного ведомства за три последних года назначается ревизия. Ревизию ведёт не министерство двора. Список подрядов, суммы, основания, кем подписано и кем рекомендовано — свести и представить мне лично.

В комнате стало очень тихо.

Он писал, и рука у него дрожала так, что перо цеплялось за бумагу.

Я смотрел на его склонённую голову и понимал одну простую вещь: этот человек не вор. Точнее, не главный вор и, весьма вероятно, вообще не вор — а тот, кто ставил подпись под тем, что все считали заведённым порядком, и получал за это, возможно, не деньги, а всего лишь спокойную службу. И я его сейчас уничтожил — не за то, что он взял, а за то, что мне нужно было при свидетелях показать, что подпись под бумагой имеет владельца.

Мне это не понравилось.

Я всё равно это сделал, потому что второго способа у меня не было, а с ревизией без показательного увольнения никто бы не стал торопиться.

— Идите.

Он дошёл до двери и остановился.

— Ваше императорское величество. Дозвольте сказать.

— Говорите.

— Вы не найдёте сорок седьмого счёта в описи, — сказал он. — Я подумал, что вам лучше услышать это от меня.

Я положил перо.

— Как не найду?

— Он значится в моей папке, но в общей описи по хозяйственной части его нет. Опись сегодня пополудни забирали в архив, для ревизии. — Он говорил ровно, ему уже нечего терять и он решил отдать долг. — Забирал адъютант его императорского высочества. По устному распоряжению.

— Чьему?

— Устные распоряжения не имеют подписи, ваше императорское величество.

Он поклонился и вышел.

Я остался сидеть.

Итог за день выглядел так. Я получил ревизию — настоящую, за три года, и получил её законно, и отменить её теперь можно было только через меня. Я получил цифру, которую понимаю, и способ, которым эту цифру добыл, — сравнивать однородное с однородным, и это оказалось не хуже бухгалтерии. Я получил первого уволенного, и об этом к утру будет знать весь дом.

И я получил урок, который стоил дороже всего перечисленного.

Пока я три дня разбирался, кто-то в этом доме за один день принял мои правила и понимает ход моей мысли. Он не спорил со мной, не мешал ревизии и не защищал Мятлева. Он просто послал человека забрать опись — раньше, чем я успел её потребовать.

Бумага, которую я нашёл, у меня осталась. Бумаги, которая доказывала бы, что она была, — уже нет. Тяжело.

Я подвинул лампу и стал переписывать сорок седьмой счёт своей рукой, от первой строки до последней, вместе с номером и подписью, которую так и не сумел разобрать.

За этим занятием меня и застала Александра.

Она вошла без стука — второй человек в доме, получивший на это право, и получивший его, кажется, только что и без всякого объявления. Постояла у стола, посмотрела на бумаги.

— Ты переписываешь чужой почерк, — сказала она по-английски.

— Копию делаю.

— От кого?

Я поднял голову. Вопрос был неудобный ровно настолько, чтобы на него стоило ответить правду.

— От тех, кто сегодня унёс из архива опись. Я не знаю, кто это сделал, и не узнаю, потому что распоряжение было устное.

Она обошла стол и села рядом — не напротив, как садилась мать, а рядом, что при дворе, вероятно, тоже что-нибудь означало.

— Мой дед говорил, — вспомнила она, — что в большом доме воруют всегда и что дело не в этом. Дело в том, знает ли хозяин, сколько у него было.

— Твой дед был прав.

— Мой дед был герцог с двумя уездами. — Она чуть повела плечом. — Ты хочешь пересчитать империю?