Страница 50 из 66
Через месяц двести розовых кустов на пустошах дадут лепестки для мармалада и масла. А через два, может быть, первые флаконы ночного масла для столичного рынка.
* * *
Вечером я сидел на крыльце и делал то, чего не делал с университетских времён… Писал настоящий бизнес-план в тетрадке при свете свечи. Без компьютера, таблиц и красивых графиков. Просто цифры, кривые стрелки и список дел.
Живко сидел рядом и временами комментировал. Росица на кухне, судя по запаху, варила что-то божественное. Я подозревал, что это была пробная партия варенья из розовых лепестков, потому что воздух пах розами, мёдом и чем-то ванильным.
— Итого… — подвёл я черту и выдохнул: — При текущих объёмах я выхожу на самоокупаемость через две недели. При плановых на прибыль через месяц. А три месяца, если всё пойдёт по плану, я буду зарабатывать больше, чем средний фермер Долины зарабатывает за год.
— А через полгода? — спросил Живко.
— Через полгода конкурировать с Чорбаджией по-настоящему. По крайней мере, по марже и репутации.
— Велизар за тридцать лет не заработал ни одной серебряной монеты таким образом, — задумчиво произнёс Живко. — А вы за месяц выстроили торговую сеть. Знаете, в чём разница?
— В том, что я дружу с живыми? — усмехнулся я.
— Не только. Однако, вы не стыдитесь своей земли, господарю. Велизар… скрывал и боялся, что узнают и что подумают. А вы взяли чёрные помидоры, назвали их ночными и понесли на базар. Переименовали некромантию в геомагию и получили сертификат. Превратили стыд в бренд. Это…
— Маркетинг? — невинно предположил я.
— Смелость, — сказал Живко. — Маркетинг — это все же инструмент. Без смелости он бесполезен.
Через минуту из кухни вышла Росица с подносом. На подносе стояли два блюдца с чем-то золотистым, политым тёмным соусом и посыпанным лепестками. Это оказались медовые лепёшки с розовым вареньем. Уже чувствую, что рецепт, которого, я уверен, нет ни в одной поваренной книге мира.
Я отправил в рот кусочек и прикрыл глаза. Хрустящее тонкое тесто, пропитанное мёдом. Розовое варенье с той самой глубиной, которая отличала всё, что росло на моей земле. Лепестки на языке таяли, оставляя послевкусие, от которого хотелось немедленно попробовать ещё и еще.
— Росица, — сказал я с набитым ртом, — ты… ты гений!
Она стояла у дверного проёма и, я готов поклясться, отреагировала на похвалу, гордо выпрямила спину. Потом кивнула, забрала пустое блюдце (я съел всё за тридцать секунд, поставив личный рекорд) и ушла на кухню.
— Вот вам и ещё один продукт, — тихо сказал Живко. — Медовые лепёшки с розовым вареньем. Если Румяна поставит их в меню механы…
— Знаю, — кивнул я.
Костадин с птицей на шлеме патрулировал забор в лунном свете, Добри стоял среди роз в третьей зоне, тыква сладко похрапывала.
Глава 19
Розы на пустошах зацвели на восемнадцатый день.
Я считал, поэтому знаю настолько точно. Каждое утро были обход, осмотр и записи в тетрадке.
День первый: черенки прижились, листья зелёные.
День пятый: первые побеги.
День десятый: бутоны!
День пятнадцатый: бутоны набухли, потемнели и стали тяжёлыми.
День восемнадцатый: рассвет, туман, и двести розовых кустов раскрылись, словно по команде.
Я стоял на краю пустошей и смотрел на плод своих трудов (и не только своих).
Это было не так, как в третьей зоне. Те розы были чёрными с золотой каймой и запахом, от которого кружилась голова. Эти тёмно-бордовые с серебристым отливом, мельче размером, но зато многочисленнее. И запах был мягче, как… Как разница между концентрированными духами и лёгкой туалетной водой. Но при этом все равно благородным.
Итак, двести бордово-серебристых кустов. Ровные ряды уходили к горизонту и мерцали в утреннем свете. Мой розовый сад. Ладно, некророзовый, если быть точным, но кто тут обращает внимание на такие мелочи.
Добри стоял среди рядов и, кажется, плакал. Ну, не плакал, конечно, ведь скелеты не плачут. Однако стоял неподвижно, прижав костлявые ладони к грудной клетке, и окаменевший цветок в его глазнице цвёл ярче, чем когда-либо. Единственный розовый на этом участке.
Я не стал его беспокоить. Некоторые моменты принадлежат только тому, кто их переживает. Даже если этот кто-то — средневековый скелет-садовник.
* * *
Новость о моих розах разлетелась мгновенно. Даже говорить не пришлось, все сделал запах. Двести цветущих кустов давали аромат, который чувствовался за полкилометра. Люди из Тихого Лога, проходившие мимо по дороге, останавливались и принюхивались.
— Что это за запах? — спрашивали они друг у друга.
— Семёнов с его новыми розами на пустошах.
— Пустоши? Те, что двадцать лет стояли заброшенными?
— Те самые. Он их арендовал и засадил за месяц. Во парень дает!
К обеду у забора пустошей собралась небольшая толпа. Народ просто стоял и нюхал. Некоторые даже с закрытыми глазами. Один старик сел на камень и провел так полчаса, улыбаясь, как будто вспомнил что-то хорошее из далёкого прошлого.
Баба Цвета пришла одной из первых. Оценила масштаб и сказала:
— Егор, мне нужны лепестки. Много-много лепестков, ибо вчера у меня закончился мармалад в двенадцать часов дня, а до закрытия приходили ещё четырнадцать человек. Четырнадцать! Я потеряла четырнадцать продаж, мальчишка! А тебя тут целое поле!
— Баба Цвета, розы только раскрылись, — попытался отбиться я. — Дайте им день.
— День? — Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей подождать ледникового периода. — Ладно, так и быть, день. Но завтра утром я жду лепестки. И горшочки, нужно побольше горшочков, Егор. По-боль-ше.
Ну, и как с ней спорить?
* * *
Первый сбор лепестков с пустошей я провёл на следующее утро. Встал затемно, взял корзины и пошёл по рядам, пока роса ещё держалась роса. Добри, конечно, был уже там. Он, кажется, вообще не уходил с пустошей, ночевал среди роз одновременно, как сторож, любовник и вообще часть сада.
Я собирал с двух рядов, Добри — с трёх. Его пальцы работали быстрее и точнее, отделяя только зрелые лепестки, оставляя бутоны для следующего цикла. К рассвету у нас было четыре полных корзины.