Водяной

— Это называется дреды, старичок. Модно, молодёжно.

Я несколько раз открыл и закрыл рот, сдерживаясь от того, чтобы не наговорить Берендею гадостей.

Я смотрел на своё новое отражение и пытался осмыслить произошедшее.

Ну, оно же как? Открыв папку, созданную Берендеем и его могущественной магией, я вскрыл не просто пачку документов. Я запустил волну изменений, разошедшуюся по самой ткани реальности. Магия Берендея — это не фокусы с кроликами. Это способность ткать саму реальность, вплетая в неё новые факты на самом глубинном, фундаментальном уровне.

Минуту назад в архивах ЗАГСа, паспортного стола, военкомата и налоговой службы материализовались записи о Вадиме Ивановиче Купалове. Так, как если бы он и правда рождался.

Зато меня его магия вытолкнула из состояния квантовой неопределённости, когда моё тело было умершим и одновременно с этим, вопреки правилам жизни и смерти, бродило по Москве.

Вселенная не любит нарушений. Поэтому гражданин Лишачёв, 1921 года рождения, умер и скоро будет по всем правилам и обычаям похоронен. Вадим Купалов, 2003 года рождения, только что был вплетён в ткань реальности со всеми необходимыми документами и, что характерно — они все были настоящими. Купалов реально возник. Как это объяснить? Я не знал, я ведь не физик, я водяной. Причём в данном случае с волосами у меня какая-то странная петрушка получилась.

— Ну, спасибо, Берендей, — сказал я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучал сарказм. Получилось плохо.

— Спасибом Собянину за аренду этих хором не оплатишь, — беззаботно прогудел он. — С тебя пять миллионов, как договаривались.

Я вернулся к стулу. Тело двигалось непривычно легко, почти летело. Молодые пальцы, сильные и ловкие, без труда расстегнули молнию на спортивной сумке. Хотелось вскочить, пробежаться, подпрыгнуть на месте. Лёгкая тошнота и головокружение, остаточные эффекты трансформации, этому совершенно не мешали. Я достал плотные банковские пачки, перевязанные резинками — отсчитал и положил их на стол перед Берендеем.

— А чего ты просто себе миллиард-другой не наколдуешь, а? — не удержался я от вопроса.

— Не положено так делать, — бас Берендея стал резким и весомым. Я поморщился. — К тому же, это скучно. Деньги должны двигаться, циркулировать, понимаешь? В этом их сила. А наколдованные — они не такие. Коньяк ещё будешь? А ещё задачи ко мне есть или дашь мне возможность поработать уже?

Он снова налил себе коньяка, на этот раз только в свой стакан. Но по его расслабленной позе было видно, что работать он не горит желанием. Я присмотрелся к его столу. Компьютер, древний ящик с выпуклым монитором, жил своей жизнью. На экране сами собой чертились сложные схемы в ArchiCAD. Сами собой заполнялись ячейки, курсор неспешно, но уверенно бегал от окна к окну.

Берендей заколдовал даже собственную рутину.

— Просьб нет. Спасибо за работу.

Я встал и протянул ему руку для прощания. Ладонь Берендея была огромной, тёплой и шершавой, как нагретый солнцем камень. Рукопожатие получилось крепким. Я сам удивился силе, проснувшейся в моих новых пальцах. Отвык.

Повернувшись, я пошёл к выходу, оставляя за спиной пыльный склеп человеческих судеб и его сравнительно вежливого владыки. На пороге я обернулся. Берендей уже снова сидел, сгорбившись над столом, и курил, думал о своём, глядя в дымное марево.

Я толкнул тяжёлую дверь и шагнул наружу. Москва встретила молодого меня шумом машин, запахом выхлопных газов и влажным сентябрьским ветром. Ветер трепал мои дурацкие дреды.

Мир остался прежним. Изменился только я.