Водяной

Берендей с пониманием хмыкнул. Его лицо, обычно непроницаемое, как кора старого дуба, изобразило нечто похожее на сочувствие. Он крякнул, отвернулся и своей лапищей отворил дверцу старого дубового шкафа. Оттуда на свет явилась пузатая бутылка коньяка «Сараджев» с цифрой «35» на этикетке. Следом извлеклись два тяжёлых гранёных стакана для виски. Берендей плеснул в них коньяк. Движение было небрежным, он даже не смотрел на стаканы, но янтарная жидкость замерла на идеально ровном, одинаковом уровне в обоих.

Он протянул один стакан мне. Не дожидаясь ответа, легонько стукнул своим стаканом о мой и одним глотком осушил его.

Я помедлил секунду, глядя на своё отражение в тёмной жидкости. А затем залпом выпил. Огонь обжёг горло и хлынул в желудок. С грохотом поставив стакан на стол, я посмотрел на свои руки.

Руки, которые держали стакан, были не мои. Вернее, мои, но другие, новые. Вместо сухой, морщинистой кожи с пигментными пятнами и узловатыми венами, я видел сильную, гладкую ладонь с крепкими, длинными пальцами. Сто лет у меня не было таких рук. Ну, может, не сто. Лет шестьдесят, или около того. Я тяжело задышал, стирая со лба внезапно выступившую испарину.

— Душно у тебя, Берендейчик.

Я пережил перерождение. Вот в чём магия Берендея, он перекраивает саму реальность на самом глубинном уровне.

— Да оно не от духоты, — прогудел он. — Изменения, знаешь ли… Ну, с новой молодостью тебя. Показывай, как тебя зовут. Каждый раз это немного лотерея, мне самому интересно.

Я снова взял паспорт в помолодевшие руки.

— Гм. Так, мы имеем… Купалов Вадим Иванович пятого сентября две тысячи третьего года рождения.

— Вадим! — Берендей хлопнул своей громадной пятернёй по столу, сбив на пол несколько папок. — Водяной — Вадим. Нормально вроде… Что там еще?

Я встал, а потом почти сразу же сел. Некоторое время я молчал и глубоко дышал, привыкая к тому, что в молодые лёгкие воздух врывается густым щедрым потоком.

Я снова молод. Берендей перезапустил реальность, вплёл в неё молодого меня. Всё ещё продолжая часто дышать, я продолжил изучать документы.

— Ну, это… я рад, что рождение в этом веке. Мне в нём ещё жить, так что… Так, прописка есть, но погашенная, «выписан». А что за адрес такой, Орехово-Зуево, улица Стаханова, тридцать два «А», где я якобы раньше жил?

— Почём я знаю?! — фыркнул Берендей. — У тебя же есть «Яндекс», он же тебя не забанил, я надеюсь?

Он снова налил себе коньяка и выпил. Я свой стакан не тронул.

— Так, — я пролистал паспорт дальше, к странице с тринадцатой отметкой. Там стоял чёткий штамп: «Военнообязанный».

— А что ты удивляешься, родное сердце? — ответил на мой немой вопрос Берендей, заметив, куда я смотрю. — С чего бы тебе быть не пригодным к роли «служивого»? Ты в прошлый раз вообще воевал, причём прямо тут.

— Мы в тот раз до этого места не дошли. Просто ты как штабной шифровальщик, такие вещи не помнишь, — сурово ответил я и вытащил из папки второй документ — красную книжечку военного билета. Открыл, пролистал.

— Всё понятно. Я УЖЕ отслужил в армии.

Я засунул руку в папку ещё раз. Пальцы нащупали гладкий ламинированный прямоугольник — СНИЛС. Зелёная карточка с номером, присвоенным мне Пенсионным фондом. Теперь я — пиксель на экране огромной государственной машине, учтённый и посчитанный. За ним последовал школьный аттестат в синей корочке. Я открыл его без особого трепета, скорее с исследовательским интересом.

Нутро аттестата не разочаровало своей предсказуемостью. Столбик оценок пестрел тройками, как осенний лес — рыжиками. Литература — «удовлетворительно». История — «удовлетворительно». Физика, химия, геометрия — сплошной парад посредственности. Изредка, словно заблудившиеся грибники, проглядывали четвёрки — по физкультуре и, кажется, по труду. И вишенкой на этом торте серости сияла одинокая, гордая пятёрка. Напротив графы «Музыка». Я хмыкнул. Что ж, логично. Как у Коли Сорокина — пятёрка по пению.

Зато у него были водительские права категорий «В» и «С», полученные, судя по дате, в армии.

Следующим документом оказался диплом колледжа, тоже синий, но потолще. Специальность: «Теплоснабжение и теплотехническое оборудование». Ирония, достойная пера драматурга. Дух воды, получивший диплом специалиста по теплу и пару. Вкладыш с оценками был чуть лучше школьного, но тоже не блистал. Видимо, Вадим Иванович Купалов не хватает звёзд с неба, а скорее наоборот.

— Итак, вот она, моя жизнь? — я обвёл взглядом разложенные на столе документы. — Двадцать два года, паспорт, военник, права, СНИЛС, пара дипломов?

— ИНН ещё, — басовито поправил Берендей. — Налоговый учёт — это важно.

Я покопался. Ну да, последний лист в файле — большая, казённого вида бумажка. «Свидетельство о постановке на учёт в налоговом органе». Мой личный ИНН. Финальный штрих к портрету законопослушного, хоть и не слишком успешного гражданина.

— Получается, это моя новая жизнь, Берендей? — я поднял на него глаза.

— Не морочь мне седую голову, твоя новая жизнь в твоих руках, водяник, — проворчал он, отхлёбывая тридцатипятилетний коньяк. — Кем хочешь, тем и становись. Весь мир у твоих ног или там, ласт, а это… — он махнул своей лапой в сторону документов, — …это всего лишь твой стартовый чистый лист. Стартовый набор для входа в бюрократизированный мир.

Я провёл рукой по волосам. И замер. Пальцы нащупали что-то странное. Не привычные редкие и мягкие седые дедовские волосы, а что-то густое, плотное, свалявшееся в толстые жгуты. Я ощупал голову ещё раз. Непонятная конструкция.

Берендей проследил мой жест, сцапал свой стакан и, казалось, спрятался за ним, едва заметно прихрюкнув.

Я поднялся со стула. Ноги не скрипели, спина не ныла. Тело было лёгким, пружинистым и послушным. Пройдя мимо стеллажей, я добрался до дальнего угла, где на дверце одного из шкафов висело старое, мутноватое зеркало, видевшее, наверное, ещё дореволюционных чиновников.

Из тусклой амальгамы на меня смотрел совершенно незнакомый парень. Худой, резкий, но не измождённый, с чётко очерченными скулами и упрямым подбородком. Глаза — ярко-голубые, почти что арктический лёд, цвета воды в горном источнике. А на голове… на голове был форменный кошмар парикмахера — густая шапка толстых, спутанных колтунов, доходивших до плеч.

— Да ладно… — вырвалось у меня. — Берендей, бабушка твоя великая мать-земля. Это что ещё, нахрен, за лохмы?

Из-за стола донесся громогласный смех Берендея: