Страница 47 из 62
Он видел в ней это. Неправильное, непостижимое для едва достигшей совершеннолетия наивной девчонки. Ломаность. Взгляд человека, который через многое прошёл и многое видел. Взгляд человека, который однажды уже жертвовал всем.
Это ломаность тянула его к ней, как на поводке. Привлекала монстра внутри него сильнее, чем кровь.
Его мрак тянулся к ней. Ему хотелось ощутить то, что ощущала она. Обнять её своими лентами силы, привязать, приковать к себе навсегда.
Мысль о том, что она может принадлежать его брату, что Тристан коснётся её. Будет ласкать, целовать, сделает своей. А потом будет небрежно жаловаться и хвастаться в кругу своих пустоголовых дружков, сводила с ума и вызывала ярость.
«Давай просто убьём его», – мягко и недовольно шептал зверь, – «нет твоего идиота-братца – нет проблемы».
О, пожалуй, он бы убил. Никакой привязанности к Тристану Шаннер не испытывал. Он видел гнилую натуру сынка этой гарпии. Императрица была той ещё.. штучкой. Много лет он не мог понять, зачем отец женился на ней.
Когда-то Шаннер считал, что это приворот. Потом понял, что нет.
Отец никогда не любил признаваться в своих слабостях. Но магия крылатого рода требовала подпитки. Нет идеальной пары – нужен хотя бы идеальный суррогат. Таких было мало. Наверняка Хелени Мъярг была именно таким суррогатом, поэтому отец в нее так и вцепился, упустив всё остальное.
Успела ли она отравить его ядом своей силы? Наверняка.
Вот мать..
Мать он помнил прекрасно. Первая императрица была леди из знатного, древнего, но угасшего рода. Этим браком отец укреплял свою власть, передавал сыну древнюю кровь и приобретал в казну богатство в виде плодородных земель и источника магии.
Императорская чета относилась друг к другу равнодушно, но Шана мать любила. И не боялась – что было ещё важнее.
Он не помнил того момента, когда её не стало – в то время отец услал его за границу, обучаться у соседей.
Всё, что у него осталось – короткая записка о болезни императрицы и соболезнования в связи с её смертью.
Тогда его монстр впервые с момента совершеннолетия сорвался с поводка.
К счастью, они как раз были в рейде. Выслеживали группу магов-ренегатов. У соседей тогда творилось мрак знает что. Восстания, голод, мор, орды нежити, воронки пространственных разрывов. Кесария захлёбывалась от количества преступлений. На очередной прорыв бросили адептов академии, и они все бы там остались, если бы не Шаннер.
По губам мужчины скользнула мрачная ухмылка.
Подушечки пальцев прокололи лезвия когтей.
Пламенный демон! Монстр Огня! Сжигатель! Сколько глупых кличек ему тогда дали.
Заброшенное ущелье. Зажатая в угол горстка адептов. Кровь на снегу. Человек, ставший ему другом, – он защищал других и стал жертвой чужой магии первым.
И мир потонул во мраке. Он убивал. Одних просто голыми руками. Других – огненными плетьми. Они горели и орали – и так им и надо. Третьи превратились в горстку пепла от прикосновения его крыльев.
Это была музыка. Музыка огня, музыка смерти, музыка горя.
Он почти лишился сил, почти выгорел, но выжил. Выжил и вернулся домой, чтобы узнать, что отец женится снова. Он видел эту лживую тварь насквозь, знал, что она мечтает его уничтожить, особенно после того, как родила сына.
Тристан был жалкой бездарностью. Глуповатый, завистливый, обожающий вечеринки и женщин. Таким видели его многие. Он кричал на весь мир – я безопасный дурак, а мир этому верил. Но Шаннер видел другое. Трис был хитёр и любил загребать жар чужими руками. Ни он, ни Хелени пока не дали повода их уничтожить. Однако Шаннер чуял – Аэри Сорлейн – ключ ко всему.
К их падению. К шансу на силу. И на контроль над собой и своей жизнью.
— Ты звал – я приехал, шаакчи, – он не вздрогнул, когда позади раздался мягкий глубокий голос, – что заставило тебя вспомнить старого учителя?
Монстр довольно заурчал, принюхиваясь. Пахло домом. Этот человек никогда его не боялся.
Из горла вырвался рык.
— Ну-ну, я знаю, что ты тоже рад меня видеть, только не покрывайся перьями и чешуёй! – Смешок.
Учитель. Кронпринц развернулся.
На него с любопытством и теплом смотрели темные острые птичьи глаза.
Смуглая кожа, позолоченная южным солнцем, вырубленные черты лица, чёрные волосы, заплетённые в сотни косичек и украшенные метательными звёздами, перьями, лентами, скрытыми лезвиями.
Длинные пальцы – куда длиннее, чем у обычного человека. Острые когти. Длинное трёхслойное одеяние пустынников, похожее на халаты, – кеарч.
Тонкий живой рот Накетча Сартау, Первого их детей пустыни, дёрнулся в улыбке.
Именно он нашёл брошенного товарищами принца в ущелье. Нашёл, отнес в племя и выходил.
— Твой Огонь просит жертвы. Ты давно его не кормил, – нахмурил тонкие брови учитель.
— Был занят, – ухмыльнулся Шаннер, чувствуя облегчение.
Он не ожидал, что Сартау откликнется. Учитель не любил оставлять своих подопечных, не любил север, не любил империю.
И всё же пришёл.
Тихо зазвенели браслеты.
— Ты говорил о том, что твой отец ищет пророчества, а твоя невестка принесла дар Сумрака – священную мантикору, – певучий голос заставлял пламя в крови присмиреть.
— Он считает, что эта девушка, Аэри, родит Тристану сильных детей и те возродят величие империи и станут крылатыми. Бред! – С неожиданной яростью прошипел Шаннер.
— Твой брат – гнилой шакал. – Тон учителя и друга прозвучал ровно, с лёгкой насмешкой.
Глаза живо сверкнули.
В полутемной комнате стало ещё темнее, светильники сбоили и не справлялись с чужеродной силой.
— Если Аэри Сорлейн, жена моего брата, получила божественное благословение и зверя-спутника, значит, она та, кто поможет возродить храм? – Задавая вопрос, Шаннер знал ответ.
Он с детства впитывал все легенды и предания о крылатых. Иногда во снах его монстр летал. Летал и наслаждался свободой – без ярости и ненависти. Он искал храм. Искал безымянного бога, но до поры до времени поиски были тщетны.
Аэри. Везде Аэри. Снова Аэри.
Бессмысленно было отрицать. Он хотел её.
Она была красива. Не слащавой нежной красотой, нет. Сильная. Яростная. Жадная до жизни. Она пыталась осторожничать, пыталась оставаться в тени, но у неё это плохо получалось.
Она завела себе шпионов в его собственном дворце! Прислуга ела у неё с рук. Комитет по делам благотворительности рыдал и просил ещё. Ещё принцессы.