Страница 70 из 115
Все заулыбались, зашептались, обмениваясь ободряющими взглядами. Напряжение висело в воздухе, но оно было каким-то… праздничным, что ли. Даже Марья, обычно сдержанная, сияла, как именинница.
Я же чувствовала лёгкое головокружение от усталости и изнеможения. Стояла у окна, привалившись плечом к косяку, и просто ждала, когда всё закончится и можно будет уйти домой, упасть на лавку и забыться сном без сновидений.
Наконец все начали разъезжаться по домам. Баронесса Софья Андреевна, которая всё это время держалась в тени, но внимательно следила за происходящим, засуетилась с бумагами, а потом довольно-таки бесцеремонно забрала с собой Марью, заявив, что та нужна ей «весьма срочно и что меня может подвезти кое-кто другой»…
Остальные мастерицы мгновенно исчезли в коридоре, а мы с Евгением Петровичем снова остались наедине.
Я растерялась. Меньше всего хотелось оставаться с ним с глазу на глаз после всех этих дней ледяного молчания. Накинув плащ, я засобиралась выйти из мастерской, но молодой человек подскочил и зачем-то любезно открыл дверь, пропуская вперёд.
Я посмотрела на него с изумлением, но потом благодарно кивнула и вышла. Дальше — больше. Евгений Петрович открывал передо мной каждую дверь, которую мы встречали на пути, а когда оказались на улице, предложил — вежливо, холодно, как предлагают незнакомой даме, — подвезти меня домой на карете. И я не отказалась, потому что других карет уже не осталось, а искать извозчика в поздний час не представлялось возможным.
Домой он меня привёз весьма быстро, был отстранён и вежлив при прощании, а я чувствовала себя иррационально оскорблённой. Признаюсь, это было глупо и по-детски.
Мы стояли у калитки дома Марьи и Афанасия. Он уже взялся за дверцу кареты, собираясь уезжать, и вдруг остановился.
— Я должен попросить у вас прощения, — произнёс он, глядя куда-то в сторону.
Я напряглась.
— За что? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало.
Евгений Петрович опустил глаза. Во свете уличного фонаря его лицо казалось усталым, осунувшимся, почти беззащитным.
— За всё, — сказал он тихо. — За прошлое, за настоящее. Я был неправ относительно вас. Простите мою строгость и недоверие…
Я была озадачена и удивлена. Он имеет в виду прошлые ошибки Катерины? Точнее, якобы ошибки? Те самые, когда она пришла к нему ночью, напуганная крысой, а он выгнал её с позором? Или всё, что было потом — обвинения в краже перстня, в распущенности, в том, что она охотится за чужим имуществом?
— Я не понимаю, о чём вы, — сказала я осторожно, чувствуя волнение.
Евгений Петрович поднял голову, и на мгновение наши взгляды встретились. В его глазах не было насмешки, не было холода — только какая-то глубокая, почти болезненная усталость и… сожаление?
— Просто примите мои извинения, Катерина Павловна, — сказал он. — Без объяснений. И знайте… я больше не буду дурно о вас думать. Завтра мы должны быть единой командой.
Он попрощался кивком, забрался в карету и уехал, оставив меня стоять посреди двора с открытым ртом.
Что происходит??? Почему Евгений Петрович так сильно переменился? И почему я ощущаю себя… отвергнутой им?
Бред…